Его язык напрягся, нырнул внутрь, а затем начал медленно, размеренно вращаться — штопор вторжения, царапающий обнажённые нервы. Моё дыхание прервалось, зажатое между отвращением и невольным сжатием. Он замычал, когда моё очко прижало его язычок.
— А Вы Галина, Михайловна, двигайтесь на встречу его языку, — приказала мне Наташа, хлопая меня между лопаток. — шлёпайте ягодицами его лицо, чтобы было видно на видео, как он трахает языком вашу жопу.
Повиновалась, откидываясь назад, с каждым толчком насаживаясь на его язык. Мокрый шлепок моей плоти, касающейся его лица, эхом раздавался в туалете. Боялась не зайдёт ли кто-нибудь. Умру от стыда если кто-то порядочный увидит, что я делаю с сыночком. Руки Саши впивались в мои бёдра, чтобы удержаться на месте.
— Ах, ах, ах, ох, ох, о да, ах!
Блондинка тихонько хихикнула снаружи, безжалостно снимая всё на телефон. Наташа одобрительно промычала. — Да, — выдохнула она, наклоняясь ближе, чтобы изучить напряжённое лицо Саши. — Семейное дело.
Когда язык Саши с влажным хлопком выскользнул, Наташа схватила его за волосы, откинув голову назад. Глаза покраснели, мокрые полосы прорезали влажные щеки.
— Ну же, — скомандовала Наташа, её голос был угрожающим. — Спасибо маме. Как положено. Скажи ей, как ты "благодарен" за её вкусную задницу. Саша дрожал, его губы были скользкими от слюны и чего-то ещё. Сглотнул, подавляя рыдания.
— С-спасибо, мама, — пробормотал он сломленным голосом — За то, что позволила мне... вылизать твою вкусную жопу. Его взгляд скользнул по моей открытой коже, прежде чем снова опуститься на пол, и слеза брызнула на грязный кафель. Наташа довольно ухмыльнулась: «Молодец».
Сердце сжалось от жалости к сыну. Как-то не вязалось в голове: этот мальчик, сейчас, казалось, готов разрыдаться. Но, конечно, это совсем другое. Вдруг его пронзило ощущение предательства, будто нож вонзили в спину? Не ожидал, что собственная мать толкнет его в эту бездну унижения. Я боялась, что он сломается, откажется идти дальше. После всего, что мы пережили, отступать было смерти подобно. Не хотелось бы мне уговаривать лизать мне пизду. Это такой позор для матери. Но мне придётся вести себя по взрослому и заставить его, как бы это омерзительно не выглядело.
Наташа пренебрежительным движением отпустила его волосы.
— А теперь основное блюдо. — Её палец решительно указал ниже. — Теперь пизда твоей мамы. Поцелуй её для начала. С почтением». Саша замешкался, дрожь пробежала по его плечам. Наташа резко шлёпнула по затылку.
— Сейчас же!
Он вздрогнул, словно от удара, и тут же прильнул ко мне дрожащими губами, в жалком подобии нежности. Поцелуй обрушился – липкий, влажный, отторгающий. Едкий запах отбеливателя, витавший в воздухе, утонул в его горячем, навязчивом дыхании. За моей спиной послышалось нервное шуршание платьев, девичье перешептывание. Напряжение сгустилось, словно предгрозовой туман. К счастью, уговаривать его не пришлось – похоже, сынок до смерти боялся перечить Наташке. Словно очнувшись, он перестал мять губы и начал целовать, как подобает.
— Ах, целуй, сыночек.
Наташа наклонилась.
— Используй язык, – прошипела она, и в её голосе сквозило ядовитое указание. — Также как и раньше лакай как собака из миски. Саша повиновался беспрекословно, словно марионетка, дернутая за ниточки. Язык его, широкий и неожиданно горячий, скользнул вверх, оставляя за собой влажный, трепетный след. Движение осознанное, отточенное до автоматизма — глухой раскат удовольствия, эхом прокатившийся по моему телу, завязав живот в тугой узел. Он замер, тяжело дыша у самого бедра, обдавая кожу жарким дыханием. Флуоресцентные лампы, словно обезумев, яростно мерцали над нами, рождая причудливые, дрожащие тени, что игриво плясали на хищном оскале Наташи. Лизал мне пизду.
Еще хочу - 04 - Геронтофилия