благоговейно. Каждое прикосновение к разгорячённой коже отдавалось в его собственном теле дрожью.
— Знаешь, у меня тут затекла нога, — сказала она задумчиво, будто только что заметила дискомфорт. — Дим, ты не возражаешь?.. Мне так будет удобнее.
Не дожидаясь ответа, она плавно закинула вторую ногу ему на плечо. Стопа, влажная и удивительно нежная, мягко уперлась в ключицу. Дима замер. Полотенце на её бёдрах сползло.
Его взгляд, против воли, провалился.
Он видел то, о чём только мечтал украдкой, в темноте своей комнаты. Всё. Без прикрас. Ухоженное, зрелое, властное — такое близкое, что перехватило дыхание.
— Ой, — она хихикнула тихо, но не торопилась поправлять полотенце. — Не подглядывай! Работай с ножкой.
Голос игривый, почти невинный. Но она не двигалась. Не прикрывалась. Секунда. Две. Пять.
Дима зажмурился, уткнулся взглядом в пол, но изображение уже впечаталось.
— Хороший мальчик, — прошептала она с одобрением.
Он продолжил массировать её ногу, сжимая зубы, стараясь дышать ровно. Но пальцы дрожали. Сердце колотилось так, что, казалось, она слышит.
Прошла минута. Может, две. Он не поднимал глаз.
А потом её стопа, та самая, что лежала на его плече, медленно скользнула вверх. К шее. К щеке. Пальцы ноги провели по его скуле, нежно, почти ласково. Потом — по губам.
— Глаза, — её голос изменился. Стал тише. Жёстче. — Я кому сказала?
Он вздрогнул, отвёл взгляд ещё ниже, в пол, в доски, в любое место, лишь бы не туда.
— Не смей смотреть, — добавила она тихо, но с такой стальной нотой, что по спине пробежал холодок. — Ты ещё не заслужил.
Она толкнула его стопой в щёку — не больно, но властно, заставляя отклонить голову в сторону. Пальцы ноги снова провели по его губам. Медленно. Задержались.
Он чувствовал её запах — терпкий, чисто женский, сводящий с ума.
— Нравится? — спросила она шёпотом. В вопросе звучало всё: насмешка над его жалким состоянием и снисходительное разрешение восторгаться.
Он не мог вымолвить слова. Только кивнул, чувствуя, как лицо горит под её стопой.
— Отвечай, когда тётя спрашивает.
— Да, — выдавил он хрипло. — Нравится, тётя Кристина.
— Умный мальчик.
Её стопа на мгновение прижалась к его губам сильнее. Потом она намеренно, с вызывающей наглостью приложила подушечки пальцев к его рту.
— Пососи. Будь полезен.
Он закрыл глаза. Побеждённый. Послушно взял её пальцы ног в рот. Солёные, чистые. Он чувствовал каждую косточку, каждый изгиб. Унижение смешивалось с острым наслаждением. Он работал языком, как одержимый.
Она тихо застонала, запрокинув голову.
— Хорошо... Очень хорошо трудишься, Дима... — голос звучал глубже, влажнее. — Твои руки такие старательные...
Пауза. Тяжёлое дыхание. Потом:
— А теперь... теперь тётя хочет поблагодарить тебя по-настоящему. Подойди ближе.
Он отпустил её ногу. Пополз на коленях, повинуясь, как приговорённый к высшей милости. повинуясь не приказу, а тому первобытному зову, что стучал в его висках густой кровью и вытеснял всё, кроме необходимости приблизиться.
Она раздвинула бёдра шире, и её пышное, зрелое лоно предстало перед ним во всей своей откровенной мощи. Это был не просто физический объект, а некий эпицентр силы, тёплый и влажный, излучающий власть. Воздух для Димы стал жарким и тяжелым, будто они были в парной, а не в предбаннике. Он отдавал сложным, душным ароматом — смесью парного молока, свежего хлеба и чего-то глубоко звериного, пряного, как дым дорогих сигар. Этот запах был её меткой, её территорией, и он, как одержимый, вдыхал его, зная, что отныне он станет навязчивым призраком в его памяти.
Теперь твой рот — моя собственность, — произнесла она тихо, но так, что каждое слово впивалось в него, как коготь. Голос был низким, игриво - властным —
Письмо в Редакцию