и сходите вместе куда-нибудь или с соседскими детками поиграешь. Ладно? Мне кое-куда сходить нужно ненадолго.
Я к тому моменту уже прекрасно понимал, куда именно собралась моя мама и поэтому не стал заставлять её выкручиваться:
— Ладно, мы с Катей погуляем. Может ещё ёжиков найдём. Она говорила, что видела маму с ежатами.
— Молодец! – мама поцеловала меня в лоб. Качнувшиеся груди приятно коснулись лица.
После ужина она сначала ушла в душевую. Вышла оттуда приятно пахнущая шампунем и в новом нижнем белье. Это я увидел, когда она скинула полотенце и стала одевать свой красивый сарафан в цветочек, хорошо облегающий её фигуру. Она так придирчиво рассматривала свой наряд, так бережно поправляла свою причёску, как будто надеялась сохранить этот образ надолго. Как будто наглый и самоуверенный грузин не сорвёт это платье с неё совсем скоро.
Что я чувствовал? Я видел, что мама счастлива. Что она расцветает. Чаще улыбается. Этого мне было достаточно. Даже сейчас, по прошествии многих лет, мне сложно сказать кто кого использовал в этих странных для меня отношениях. Возможно сказывается мужская солидарность, но я отлично понимаю Георгия, который пытался добиться маминого расположения. О папе я в тот момент не думал. Впрочем, как не думала о нем и моя мама, собираясь на встречу с грузином.
Под уже известным мне окошком у коттеджа Георгия я появился минут через двадцать, после того, как ушла мама. Сделал большой крюк, борясь с крапивой и ловя кузнечиков. Не думаю, что прохожим было до меня дело, но уже в том возрасте я откуда-то знал, что подсматривать нехорошо и старался не попадаться.
Мама с Георгием сидели на той же кровати, на которой я видел их в прошлый раз. Рядом, на тумбочке стояла початая бутылка вина и пара стаканов с остатками на дне. Георгий гладил маму поверх платья и тянулся губами к её тонкой шее. А вот мама была пунцовой от смущения, поглядывая куда-то напротив, в ту часть комнаты, которая с моей точки была не видна:
— Гош, перестань! Не при всех же!
— Он тебя уже видел в прошлый раз. Ничего страшного.
— Ты же сказал ему уйти!
— Он вышел, а потом ему скучно стало, и он вернулся. Вон оттуда, от двери смотрел на нас, просто мешать не стал. Сказал, что таких красивых женщин, как ты он никогда не видел.
— Да, Валентина! Ты очень красивая! – раздался третий голос.
— Не стесняйся, моя хорошая! Какая разница от двери он нас разглядывал или со своей кровати. Соскучился по тебе очень, дай поцелую! - крепкие волосатые лапы Георгия обхватили тугую грудь, затянутую в ткань сарафана, и чувствительно сдавили.
Губы потянулись к маме:
— Уммм! Нет! – умоляюще сказала она, но не отвернулась, а приняла поцелуй.
— Сладкая моя! На коленки сядешь? – спросил Георгий, когда долгий и страстный поцелуй закончился.
— Нет! Я так не могу!
— Просто иди сюда и не смотри на него!
Он потянул маму на себя и та, медленно, сомневаясь и как будто всё ещё борясь с собой, но села на колени Георгия, лицом к нему.
— Вот и умничка! Обожаю тебя! Ух, какие! – Георгий снова ухватился за выдающиеся полушария мамы и прильнул к её губам.
— Уммм, - снова простонала мама, закрыв глаза и самозабвенно целуясь.
Георгий скосил глаза туда, где скорее всего сидел Ираклий и показал за спиной мамы большой палец.
Мама иногда открывала глаза и очередной раз жаловалась: «Я так не хочу», «Я не могу», «Гоша, скажи, чтобы он ушел». Впрочем, на её выпады Георгий разряжался очередной красноречивой тирадой, что она очень красивая и
Пробуждение