слезинка питала пламя, и оно жадно жаждало большего. Человек или бог, двое или один, темное пламя было и всегда будет центром его существа, и оно росло. Каково это – позволить этому случиться, почувствует ли он вообще что-нибудь, когда тьма его собственного существа поглотит все? Возможно, когда-нибудь он узнает ответ, но не сегодня. Огонек превратился в мерцающий костер, затем в маленькое пламя и наконец стал не более чем свечой, окруженной тьмой.
Плач девочки прекратился, и на мгновение стало тихо, прежде чем она заговорила.
— Ты не позволишь ему пойти со мной? Но мы должны идти.
Робан не знал, что хуже: бесконечная печаль или непонимание, прозвучавшее в ее голосе.
— Я не могу, малышка; не сейчас, а может, и никогда. Я давал обещания. Я дал их задолго до того, как понял все это. Я должен их выполнить, вот что я понимаю. Но я дам обещание и тебе.
Робан поднял ее со своего бока на грудь. Он нежно держал ее маленькое личико между ладонями своих больших рук. Их носы почти соприкасались, когда он открыл глаза впервые с тех пор, как лег рядом с ней.
— Этот мир, мир, созданный тобой, теперь мой дом. Это дом моей семьи, и ты – ее часть. Я буду заботиться о тебе и защищать тебя, и никогда больше ты не останешься одна. Ты веришь мне?
Ее собственные темно-зеленые глаза сверкали золотыми вспышками, когда она смотрела в темную пустоту, окруженную лишь тонким кольцом бледно-голубого света.
— Я верю тебе... Атади.
Ее поцелуй был лишь нежным прикосновением губ, прежде чем она обвила его шею своими тонкими руками и прижалась лицом к его коже.
Робан прижал ее к себе. Он ничего не говорил, пока ее сопение не прекратилось и слезы не высохли на его коже.
— Я хотел бы поговорить с Менджой, малышка. Как она?
Он гладил ее по спине, пока она отвечала.
— Менджа напугана и очень зла на меня. Она боролась со мной, пока ты не пришел сюда, а потом попыталась прислушаться к тому, о чем мы говорили. Пожалуйста, поговори с ней, и, может быть, ты сможешь сделать так, чтобы она не так сильно меня ненавидела.
Робан почувствовал, как тело девочки расслабилось в его объятиях, а затем начало дрожать.
Атея и другие женщины только вошли в дом, как с верхнего этажа по лестнице спустилась Денисса.
— Кто она? - крикнула Денисса, остановившись перед Атеей.
— Если ты говоришь о новой сестре Менджи, то я уверена, что это Гания. Этот день не задался, и с меня уже достаточно, так что лучше перестань на меня кричать, - спокойно ответила Атея, но ее хмурый взгляд и горящие глаза явно свидетельствовали о ее вспыльчивости. - что-нибудь говорила о Рабине?
— Гания, Великая Мать? Но... нет, я не знаю. Менджа то ли молчала, то ли внезапно кричала на себя, чтобы «уйти». Сначала я решила, что она сошла с ума, но потом увидела, что ее глаза все время меняются. Я помню, что это происходило с тобой с того момента, как ты изменилась.
Звук болезненного стона заставил их всех обернуться. Дженайя, держа ее за пояс платья, несла бессознательную Марни Макатри, как мешок, и стонала.
— Есть ли в этом доме комната, где мы могли бы ее заточить, пока у меня не будет времени подумать, что с ней делать? - Атея спросила Нигуллу и Патессу.
— Здесь много комнат, но если она пленница, то лучше всего подойдет подвал. Дверь там крепкая, и нет окон, через которые она могла бы сбежать, - ответила Нигулла, похоже, ничуть не обеспокоенная просьбой
мой нежный зверь)