Сердце Иры колотилось так громко, что ей казалось, этот стук разбудит весь дом. Она приложила ладонь к прохладной деревянной поверхности двери и медленно, бесшумно открыла ее.
Воздух в гостиной был другим - густым, тяжелым, сладковатым. Пахло цветами — у ног гроба лежали венки и букеты, их удушающий аромат смешивался с запахом воска, ладана и чем-то еще, едва уловимым, металлическим, холодным.
Телом.
Гроб стоял посередине комнаты на двух табуретах, обитый темно-бордовым бархатом. Крышка была прислонена к стене рядом. Ира замерла на пороге, охваченная леденящим ужасом и непреодолимым, магнетическим желанием сделать шаг вперед.
Лена лежала на белой атласной подушке, и при свете единственной лампы она казалась не мертвой, а спящей. Художник-гример сделал свое дело мастерски: ее щеки были тронуты легким румянцем, губы подкрашены блестящим розовым карандашом, будто она вот-вот откроет глаза и улыбнется своей озорной улыбкой. Длинные ресницы, всегда такие пушистые, лежали на щеках темными полумесяцами. Ее волосы, те самые волосы цвета спелой пшеницы, которые Ира обожала заплетать на переменах, были уложены в сложную, незнакомую прическу, чужую и неестественную для живой, подвижной Лены.
Ира подошла ближе. Ее ноги подкашивались, в висках стучало. Девушка должна была коснуться. Должна была, иначе не поверит, что это конец.
Она протянула дрожащую руку и кончиками пальцев коснулась щеки подруги. Кожа была холодной - не просто прохладной, а по-настоящему холодной, как мрамор, как металл зимой. Это был холод неживого предмета.
Ира отдернула руку, будто обожглась. Слезы, наконец, хлынули из ее глаз, беззвучные, горячие, оставляющие на щеках соленые дорожки.
— Леночка... — прошептала она, и ее голос сорвался на шепот. — Прости меня...
Но что она просила простить? За то, что жива? За то, что не сказала всего вовремя? За то, что сейчас стоит здесь, над ее бездыханным телом, и смотрит на нее не только с горем, но и с тем самым запретным чувством, которое уже никогда не сможет быть реализовано?
Девичий взгляд упал на руки Лены, сложенные на груди. Они были убраны в длинные перчатки из той же ткани, что и платье — темно-синего шелка, закрывающего ее до самого горла. Платье было новым, нарядным, купленным специально для этого случая. При жизни девушка ненавидела такие закрытые платья - она любила джинсы, футболки, короткие юбки и блестки.
И тут Иру осенило.
Ей стало до тошноты страшно от собственной мысли, но она уже не могла остановиться. Эта мысль, порочная, больная, ужасная, пустила в ней корни и начала прорастать, сметая все на своем пути: страх, приличия, горе.
Она больше никогда не увидит подругу. Завтра гроб закроют, опустят в землю, и это тело, эта последняя физическая оболочка Лены, превратится в прах. И все, что останется у Иры — это фотографии и память. Но память тускнеет, а ей нужна была реальность. Осязаемый, шокирующий, последний шанс.
Ира медленно обошла гроб. Ее дыхание стало прерывистым, в груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Она знала, что это безумие, что это кощунство, но девушка не могла иначе.
Это был ее последний шанс проститься по-своему. Тайно, интимно, так, как не мог позволить себе никто другой.
Ира наклонилась над гробом. Ее длинные темные волосы упали вперед, касаясь шелка платья Лены. Девушка чувствовала тот самый холод, исходящий от тела, смешанный со сладким запахом хризантем и лилий.
— Я люблю тебя, — выдохнула Ира, целуя Лену в холодный, неподвижный лоб. — Я всегда любила тебя. Прости меня за все.
Затем ее руки, все еще дрожа, потянулись к подолу платья. Шелк был скользким и холодным. Ира завела руки под тяжелую ткань и нащупала край колготок -
Королева автобуса