и сладостным, а острым, разрывающим, наполненным болью, отчаянием и безумной, извращенной нежностью. Девушка громко, очень громко застонала, вжимаясь лицом в холодное лоно подруги, ее тело затряслось в конвульсиях, а пальцы, мокрые от ее собственных соков, судорожно впились в разгоряченную плоть.
Ира замерла, обессиленная, все еще переживая отголоски «вспышки». В ушах стоял звон. Девушка тяжело дышала, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по ее внутренней стороне бедер стекают капли ее возбуждения.
И в этой звенящей тишине она услышала звук - тихий, но отчетливый скрип половицы в коридоре.
Ледяной ужас пронзил Иру, моментально отрезвив и вернув к жуткой реальности. Она резко подняла голову, отпрянув от гроба, и ее широко раскрытые глаза впились в дверной проем.
В дверях, очерченная силуэтом против света из коридора, стояла Светлана Петровна. Она стояла не двигаясь, застывшая, как статуя. Ира не видела лица женщины, скрытого в тени, но видела, как та держится за косяк двери, и ее пальцы сжимают дерево так, что кажется, вот-вот выломают.
Ира не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Девушка чувствовала, как ее обнаженная, влажная от слез и пота кожа покрывается мурашками от ужаса.
Тишина в гостиной стала физической, осязаемой субстанцией, давящей на барабанные перепонки и заставляющей сердце бешено колотиться. Казалось, даже пылинки в луче света от лампы замерли в немом ужасе.
Ира застыла на коленях, ее поза была настолько непристойной, настолько чудовищной в этом контексте, что мозг отказывался осознавать ее полностью. Девушка чувствовала холод паркета через тонкую ткань штанов, влажность между своих собственных ног, липкий след слез на щеках и ледяной, всепоглощающий ужас, парализовавший все ее юное тело.
Светлана Петровна не двигалась. Она так и стояла, вцепившись в дверной косяк, и ее широко раскрытые глаза, казалось, вбирали в себя всю картину целиком, медленно, по частям, как сканер, фиксирующий кошмар. Взгляд скорбящей матери скользнул с лица Иры, искаженного гримасой стыда и страха, вниз, к ее штанам, спущенным до колен, к оголенным бедрам, к руке, все еще застывшей в интимном жесте. Затем, медленно, невероятно медленно, глаза женщины поднялись к гробу.
К телу ее дочери.
К тому месту, где темное шелковое платье было задрано, обнажая бледную кожу бедер, аккуратную лобковую растительность и следы — влажные, блестящие при свете лампы следы от поцелуев и слез.
Светлана Петровна снова посмотрела на Иру, и очень тихо, почти шепотом, но так, что каждое слово отпечаталось в сознании девушки раскаленным железом, произнесла:
— Ирочка... что... что это ты делаешь?
****
Ира видела, как лицо Светланы Петровны меняется: первоначальное недоумение и шок — они не исчезли, но на них начал наслаиваться другой оттенок. Не гнев, не отвращение, не крик - это было что-то гораздо более сложное и страшное.
Глубокая, всепоглощающая жалость.
Жалость, смешанная с каким-то почти медицинским, отстраненным интересом, с пониманием чего-то очень важного и очень ужасного.
— Ирочка... — повторила женщина, и на этот раз ее голос, тихий и хриплый, прозвучал чуть громче. — Детка моя, что же ты делаешь?
Эти слова, сказанные не с проклятием, а с какой-то леденящей душу материнской нежностью, обожгли Иру сильнее, чем крик. Она рывком дернула руку из-под трусиков, судорожно потянула ткань штанов наверх, пытаясь прикрыть свою наготу, свою постыдную влажность между половых губ. Движения были резкими, неловкими, и девушка чуть не потеряла равновесие, опираясь рукой о холодный бархат гроба.
— Тетя Света... я... я не знаю... я не хотела... простите... — слова рвались наружу бессвязным, захлебывающимся шепотом. Школьница пыталась отползти, отодвинуться, спрятаться, но тело не слушалось, ноги затекли, подкашивались. Слезы снова хлынули из глаз, но теперь это были слезы чистого, животного страха и
Первый опыт с мужчиной