невероятно чувствительный после недавнего оргазма, и принялась ласкать его в такт движениям языка на неживой писечке.
Девушка теперь не сдерживала звуков - тихие стоны вырывались из ее горла, смешиваясь с мертвой тишиной комнаты. Она чувствовала на себе пристальный, тяжелый и горящий взгляд Светланы Петровны. И этот взгляд не останавливал школьницу, а наоборот, подстегивал, заставлял идти дальше, глубже, делая этот акт еще более запретным, еще более интенсивным.
Ирочка вошла в своего рода транс, не замечая ничего, кроме холодного тела под губами и горячей точки между собственных ног. Она целовала, кусала, ласкала, впиваясь в плоть Лены с отчаянной жадностью, пытаясь вобрать в себя все, каждый атом, каждую частичку, каждый след жизни, который еще мог остаться.
— Да, вот так... — прошептала над ухом Светлана Петровна, и ее голос звучал хрипло и возбужденно. — Люби ее... люби мою девочку... покажи ей, как нужно любить...
Женская рука легла на плечо Иры, не давая ей оторваться, поощряя, направляя.
Возбуждение девушки нарастало, как лавина. Оно было другим, не таким, как в первый раз, а более глубоким, более осознанным, более страстным и оттого еще более жутким. Она представляла, что Лена отвечает ей, что ее бедра двигаются навстречу ее языку, что ее пальцы вплетаются в волосы.
— Лена... Ленка... я люблю тебя... я всегда любила тебя... — Ирочка шептала это снова и снова, целуя ее холодную плоть.
Оргазм накатил на девушку медленно, волна за волной, выворачивая наизнанку. Он был не взрывным, а глубоким, пульсирующим, бесконечным. Ира не закричала, а застонала глубоко, из самой груди, вжимаясь лицом в лоно подруги, ее тело выгнулось в немой мольбе, а пальцы судорожно впились в собственную плоть.
Школьница оставалась в таком положении несколько мгновений, переживая последние спазмы, чувствуя, как ее внутренности наполняются теплом и пульсацией. Потом силы окончательно оставили ее, девушка обмякла, сползла на колени, уткнулась лбом в холодный бархат гроба и зарыдала — тихо, безнадежно, навзрыд.
Над ней стояла Светлана Петровна. Она дышала тяжело, почти так же тяжело, как Ира.
— Вот и все, — прошептала женщина, и ее голос звучал странно — устало и торжественно одновременно. — Теперь ты никогда ее не забудешь. И она всегда будет с тобой.
Она помолчала, глядя на тело дочери, на следы страсти на ее бедрах.
— И я тоже, — добавила Светлана Петровна так тихо, что Ира могла и не расслышать. — Я тоже теперь всегда с тобой.
Ира не сразу поняла смысл этих слов. Она была слишком опустошена, слишком разбита. Девушка просто сидела на полу, у гроба, и плакала, чувствуя, как внутри нее что-то безвозвратно сломалось и что-то новое, темное и непонятное, родилось.
Светлана Петровна наклонилась и наконец-то поправила платье на Лене, аккуратно закрыв ее наготу. Движения ее были резкими, практичными. Казалось, чары рассеялись.
— Встань, Ира, — сказала женщина уже обычным, усталым голосом. — Иди, умойся и ложись спать.
Ира, повинуясь, поднялась на ватные ноги. Она не смотрела на женщину, не смотрела на Лену, а просто поплелась к двери, чувствуя себя абсолютно пустой.
Девушка дошла до ванной, включила свет и уставилась на свое отражение в зеркале - заплаканное лицо, распухшие глаза, испачканный подбородок. Она выглядела совершенно чужой.
Ира умылась, смывая с лица следы слез и Лениной смерти, потом посмотрела на свою руку, все еще липкую от собственных вагинальных выделений. Она медленно, очень медленно поднесла пальцы к носу и вдохнула свой запах. Запах жизни и где-то глубоко под ним — слабый, едва уловимый холодок смерти и духов Светланы Петровны.
Девушка вернулась в спальню, легла на диван и укрылась пледом с головой. Снаружи доносились
Женщина и девочка. Часть 3