Ира, побелевшая как полотно, снова могла только кивать, захлебываясь слезами и стыдом. Она ждала, что сейчас эта женщина, мать ее любимой, плюнет в лицо, назовет уродкой, извращенкой, выгонит вон.
Но Светлана Петровна поступила иначе.
Она медленно, почти нерешительно, подняла руку и коснулась пальцами щеки Иры.
— Бедная, бедная девочка, — прошептала Светлана. — Совсем одна со своей болью. Со своей не такой, как у всех, любовью.
Ее пальцы скользнули по коже Иры, смахивая слезу. Этот жест, столь неожиданный и неестественный, заставил девушку вздрогнуть. Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах понять, что происходит.
— Тетя Света... я... я уйду... я сейчас же уйду... вы больше никогда меня не увидите... я исчезну... — прошептала она.
— Нет, — ответила женщина твердо, убирая руку. — Ты никуда не уйдешь. Сейчас ночь. Ты в шоке. Ты не отдаешь себе отчет в своих действиях.
Она отошла назад, к гробу, и наконец-то ее руки совершили то, чего ждала Ира — она потянула за край шелкового платья, пытаясь прикрыть наготу дочери. Но движение было каким-то нерешительным, почти механическим. Казалось, мысли скорбящей матери были совсем в другом месте.
— Она была такой же, как ты, — вдруг сказала Светлана Петровна, глядя на лицо Лены. — Моя Леночка. Она тоже... любила по-другому.
Ира застыла, перестала дышать.
«Что? Что она сказала?» - подумала школьница.
— Она не рассказывала тебе? — женщина обернулась, и в ее глазах Ира увидела странное, болезненное оживление. — Конечно, не рассказывала. Она боялась. Стеснялась. Думала, я не знаю. Но я знала. Я находила ее дневники. Видела, как она смотрит на своих подруг. На тебя, Ирочка.
Светлана снова посмотрела на Иру, и теперь в ее взгляде читалось что-то новое — не жалость, а некое подобие близости.
— Она восхищалась тобой. Говорила, что ты самая умная, самая красивая из всех. Что у тебя особенная аура.
Слова матери падали, как камни, в сознание девушки, переворачивая все с ног на голову. «Лена? Любила ее? Нет, это невозможно. Она всегда говорила о мальчиках, о свиданиях...»
— Не верь ее болтовне о парнях, — словно угадав мысли школьницы, сказала Светлана Петровна. — Это была ширма. Защита. Чтобы никто не догадался. Чтобы такие же, как она... как ты... не почувствовали в ней родственную душу и не скомпрометировали ее.
Женщина тяжело вздохнула и провела рукой по лицу:
— А потом эта дурацкая авария... и все кончено. Все ее тайны, все ее мечты будут похоронены вместе с ней.
Наступила пауза.
Ира стояла, пытаясь переварить услышанное. Ее мир, и так перевернутый смертью Лены, теперь рушился окончательно, обнажая какую-то новую, невероятную реальность. Боль от потери смешалась с дикой, безумной надеждой, с горьким сожалением о том, что могло бы быть, но не случилось.
— А ты... ты пришла проститься с ней по-своему, — продолжила Светлана Петровна, и ее голос снова стал тихим, заговорщицким. Она смотрела на тело дочери, а не на Иру. — Ты попрощалась с ней так, как, возможно, мечтала бы она сама, будь у нее на это смелость.
Женщина резко обернулась, и ее глаза вспыхнули каким-то странным, нездоровым огнем:
— Ты сделала то, на что у нее никогда не хватило бы духа. Ты смелее ее, Ирочка.
Эти слова прозвучали как приговор и как высшая похвала одновременно. Ира почувствовала, как по ее телу разливается странное, греющее чувство сквозь ледяной ужас. Ее поступок, мерзкий и кощунственный, вдруг обрел в устах матери Лены какую-то извращенную легитимность. Смелость? Да, это была смелость. Ужасная, больная, но смелость.
Светлана Петровна снова подошла к девушке. Теперь они стояли рядом с гробом, плечом к
Мальчик и девочка