плечу, две женщины, объединенные одной потерей и одной страшной тайной.
— Ты хотела ее, да? — прошептала женщина так тихо, что Ира едва расслышала. Ее губы почти не шевелились. — По-настоящему. Не как подруга. Как любовница.
Школьница, завороженная этим странным ночным исповедованием, снова кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее тело, еще несколько минут назад бившееся в истерике, теперь замерло в напряженном ожидании.
Светлана Петровна медленно протянула руку и снова коснулась ее лица:
— И ты боишься, что забудешь ее? Что образ сотрется? Что чувства уйдут вместе с болью?
— Да... — выдохнула Ира. — Боюсь.
— Хочешь запомнить ее навсегда? Не такой, какой ее видели все — веселой, смеющейся, — а такой, какой она была на самом деле? Тайной. Загадкой. Той, кого ты любила.
Глаза Иры расширились. Она не понимала, к чему клонит Светлана Петровна, но ее слова падали на благодатную почву - да, она хотела именно этого.
Женщина наклонилась к ней совсем близко, и ее дыхание, с запахом мяты и чего-то горького, коснулось щеки Иры:
— Тогда сделай это. Сейчас.
Ира отпрянула, будто ее ударили током. Ее мозг отказался воспринимать смысл сказанного.
— Что?.. Нет... что вы... я не могу...
— Можешь, — настаивала Светлана Петровна, и ее пальцы сжали плечо Иры с неожиданной силой. — Ты уже начала. Ты уже переступила черту. Теперь нужно идти до конца. Иначе этот незавершенный поступок будет мучить тебя всю жизнь. Ты всегда будешь помнить не ее, а свой стыд. Свой страх. Свою трусость.
Она говорила гипнотизирующим, убедительным шепотом, глядя Ире прямо в глаза, и в ее взгляде была не материнская нежность, а какая-то одержимость, голод, жажда чего-то, что девушка не могла понять.
— Но... но вы же здесь... — прошептала Ира, чувствуя, как ее ноги вновь подкашиваются. — Я не могу при вас...
— Я — ее мать, — голос Светланы Петровны стал твердым и властным. — Я имею право видеть. Я должна видеть. Я должна знать, как прощаются с моей дочерью те, кто любил ее по-настоящему. Кто любил ее такой, какая она была.
Ее рука соскользнула с плеча Иры на девичью спину и мягко, но неумолимо подтолкнула вперед, к гробу.
— Иди, Ирочка. Закончи то, что начала. Сделай это для нее. И для себя. Чтобы запомнить. Навсегда.
Ира оказалась лицом к лицу с телом Лены. Ее сердце бешено колотилось, в висках стучало, весь девичий организм, все ее существо кричало «нет», умоляло бежать, спрятаться, забыть этот кошмар.
Но была и другая часть - темная, больная, жаждущая, которую разбудили слова Светланы Петровны. Часть, которая хотела прикоснуться, обладать, запомнить. Часть, которая видела в этом жутком ритуале не осквернение, а высшую форму прощания и любви.
Ира почувствовала, как рука женщины ложится ей на затылок – легко, почти нежно.
— Иди, — повторил тот же гипнотический шепот. — Она не против. Она бы поняла.
Ира зажмурилась. Она больше не думала - она только чувствовала: запах цветов и смерти; холод, исходящий от тела; тепло руки на своей голове. И дикое, всепоглощающее желание, которое, казалось, выжигало изнутри весь стыд, весь страх, оставляя лишь голую, животную потребность.
Девушка наклонилась, и ее губы вновь коснулись холодной кожи лобка Лены. Она провела языком по всем знакомым, желанным контурам, уже не ощущая вкуса мыла, а лишь представляя, вспоминая, как могло бы быть, если бы подруга была жива, если бы она отвечала на ее ласки, если бы она стонала...
Собственная рука Ирочки снова потянулась вниз, под трусики, и на этот раз движения были не судорожными, а медленными и уверенными. Она нашла свой клитор, набухший и
Иришка замужняя шалунишка, часть 1