в свободное от учебы время приходил в зал и работал с детскими группами, заражая их своим энтузиазмом. Но сейчас и этих групп не осталось... Городская администрация отказалась от сотрудничества с его школой бокса, и теперь он работал лишь с горсткой взрослых энтузиастов. И даже здесь его настигла беда — в городе появились сильные конкуренты с современными залами и агрессивной рекламой. Его собственный зал чах на глазах, медленно, но неотвратимо, пока не пришло то самое извещение, ударившее его под дых, как нокаутирующий удар. И самое ужасное, что его мальчишки до сих пор ничего не знали.
Три следующих дня превратились в мучительную пытку. До официального закрытия зала оставалось совсем ничего, считанные дни. Ему было нечем платить ни по кредитам, ни по ипотеке. Он с ужасом представлял, как его сыновей отчислят из их вузов, а их мечты — такие яркие и хрупкие — оборвутся, как натянутые струны.
И вот Алекс стоял в центре пустого, безмолвного зала, который когда-то был полон жизни и стал памятником его крушению. В его пальцах была та самая визитка. Простой кусочек картона, который весил сейчас больше, чем все гири в его зале. Он был границей между прошлой, честной, но провальной жизнью, и будущим, темным и унизительным, но единственным, что могло спасти его семью.
Он не боялся самого акта. Тело есть тело, а его собственное давно стало для него инструментом — сначала в спорте, потом в работе. Нет, его сковывал иной, леденящий душу страх — страх того, что в глазах своих сыновей он навсегда потеряет ореол отца, того самого сильного и непоколебимого мужчину. Он боялся стать для них унижением, живым воплощением слабости и компромисса, разменявшим свое достоинство. Эта мысль жгла его изнутри страшнее любого стыда.
Но, глядя на пустой зал — на его рухнувшую мечту, — он понимал: иного выхода нет. Это был не выбор, а приговор. Его пальцы, привыкшие сжиматься в кулаки, теперь дрожали, набирая роковой номер. Он поднес телефон к уху, и в тишине зала каждый гудок отдавался в его висках, словно отсчет последних секунд его прежней жизни.
— Я слушаю. — Голос Джозефа был ровным, спокойным и безразличным, будто он не просто ждал этого звонка все дни, а был абсолютно уверен в его неизбежности. В этом тоне не было ни торжества, ни нетерпения — лишь холодная констатация факта, от которой у Александра по спине пробежали мурашки.
— Я... я готов обсудить ваше предложение, — с трудом выдавил Александр, чувствуя, как каждый звук давит на грудь.
— Вы меня неправильно поняли! Это не обсуждение! Это ваше принятие... — поправил его Джозеф, и его голос стал тише, загадочнее, слова обволакивали сознание, словно ядовитый шепот змеи. Алекс понимал каждый скрытый смысл, каждый намек. — Восемь вечера. Пентхаус «Башни Омега». — И линия разомкнулась, оставив в ушах лишь гулкую тишину.
Это была не встреча. Это была явка с повинной. Цена, которую он должен был заплатить за право дышать дальше, за возможность сохранить для сыновей видимость привычного мира. Все, абсолютно все, что он делал сейчас, было ради них. Эта мысль стала его единственным оправданием и его единственным щитом.
— Можете проходить, вас ожидают, — мягко, почти беззвучно произнес он, распахивая дверь.
Алекс переступил порог, и массивная дверь бесшумно, но решительно закрылась за его спиной, словно щелкнул затвор тюремной камеры. Пути назад не было. Он оказался в просторной гостиной с панорамными окнами, за которыми простирался ночной город. И в центре этой комнаты, у бара, стоял Джозеф Кинг. На сей раз без пиджака, в
Пятница-развратница продолжение