стоял, и ему казалось, что он физически чувствует, как между его ног не просто насильно открывают интимное место, а словно формируют нечто новое, чужое, то, что вскоре станет центром его существования в этих стенах. Его собственный член, символ мужественности, становился ненужным придатком, игрушкой, в то время как вся его ценность, все его «право» на жизнь здесь теперь сводилось к той самой «девственной пизденке», которую собирались «исправить». Он больше не был спортивным мужчиной, знающим себе цену. Отныне он был «самкой» с «пиздой» промеж ног.
— А теперь, моя спортивная самочка... Я даю тебе первый и последний в твоей жизни выбор... — произнес Джозеф с театральной паузой. Александр почувствовал, как каждый нерв в его теле натягивается как струна. Что это за выбор? Какую новую ловушку готовит ему этот человек?
— Насадиться своей глоткой или потренируем заднюю дырку? — Слова, грубые и лишенные всякой поэзии, повисли в воздухе. Джозеф сделал медленный глоток виски, наслаждаясь моментом и давая унижению просочиться в сознание Алекса.
Шок заставил его издать тихий, сдавленный стон. Ноги на мгновение ослабели, но он устоял, вцепившись взглядом в узор на ковре. Пути назад нет. Это плата. За крышу над головой. За будущее сыновей. Он пытался найти опору в этих мыслях, но они рассыпались, как песок, оставляя во рту лишь горький привкус стыда.
— Ртом... — выдавил он наконец, голос был сухим и чужим. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, словно пытаясь протолкнуть обратно собственное достоинство.
— Отлично, — тут же отозвался Джозеф, и его лицо озарила торжествующая ухмылка. — Не люблю ебать волосатые дырки! К следующей нашей встрече тебе нужно сбрить всю волосню с тела! Сделаешь себя гладеньким, как настоящая девочка.
С этими словами он снова поднес бокал к губам, и в его глазах плясали огоньки триумфа. Он с наслаждением наблюдал, как его «спортивная самочка», покорно опустив голову, делает первый неуверенный, тяжелый шаг вперед — шаг в новую жизнь, где его мужественность будет систематически стираться, начиная с волос на теле и заканчивая самой сутью его личности.
Неуверенный шаг Алекса вперед был встречен леденящим смехом Джозефа.
— Медленнее, самочка, — он протянул руку, не для того, чтобы помочь, а чтобы указать на пол перед своим креслом. — Твоё место — здесь. На колени.
Командный тон не оставлял пространства для дискуссии. Александр опустился, ощущая холод паркета под коленями. Его мощное тело, способное выдерживать сокрушительные удары на ринге, теперь пребывало в унизительном положении просителя. Он смотрел на ширинку брюк Джозефа, за которой угадывалась плотная, налитая кровью выпуклость.
— Что, язык проглотил? — голос Джозефа прозвучал притворно-сочувственно, но в его глазах плясали насмешливые огоньки. Он наблюдал, как внутренняя борьба искажает черты Алекса, как его ясный взгляд заволакивается пеленой животного ужаса и горькой покорности. Пока Алекс цеплялся за остатки самообладания, Джозеф неспешно скользнул ладонью к паху. Медленно, с подчеркнутым хладнокровием, он расстегнул пряжку ремня, ширинку, высвобождая свой внушительный, напряженный от возбуждения член.
— Ласкай его сначала руками. Деловито, — приказал он, его тон был ровным и методичным, словно он отдавал распоряжение подчиненному. — Покажи, как благодарна моя новая сука за оказанную... честь. — Последнее слово он произнес с особой, ядовитой интонацией. Он ехидно покачивал своим членом, будто демонстрируя трофей, давая Александру рассмотреть его со всех сторон, усугубляя унижение этим выставлением напоказ.
— Хорошо... — это слово вырвалось у Алекса хриплым шепотом. Он сглотнул ком, подступивший к горлу, и его дрожащая, предательски выдававшая всю глубину шока рука потянулась вперед. Его большие, шершавые от многолетней работы с боксерскими грушами ладони с
Мой опекун