контроль и, низко склонившись, коснулся губами ее ножки в черных колготках. Ванда засмеялась и поставила ножку мне на колено.
— Podobają ci się rajstopy? — спросила она. (Нравятся колготки?)
— Bardzo, są po prostu boskie... — в трансе ответил я. (Очень, они просто божественныЪ.
Барбара услышала и сказала:
— Wandka, daj mu je na chwilę! (Ванда, дай ему их поносить!)
Девушки засмеялись.
На следующий день, когда я переобувал Ванду, она поставила ножку в черных колготках мне на колено и спросила, грациозно согнув ее:
— Ładna noga w czarnych rajstopach? Podoba ci się? (Красивая нога в черных колготках? Нравится?)
— Bardzo mi się podoba, Pani Wando — ответил я и потянулся губами к нежной коленке. (Мне очень нравится, пани Ванда).
Но Ванда убрала ножку.
— Kolana całować nie pozwalam. Tylko stopę! (Колено целовать не разрешаю. Только стопу!)
Я склонился и поцеловал ее ногу возле пальцев.
— Dobry chłopiec! — похвалила меня Ванда. (Хороший мальчик!).
В конце урока я заметил, что на спине одного из парней, Войтека, стоит ножка Барбары, и понял, что я не один буду служить прекрасной панне.
Через два дня Войтек уже обувал туфельки на ножки Барбары, и девочки приветствовали его аплодисментами.
Ванда посадила меня рядом с собой за парту. На перемене я поблагодарил и поцеловал ей руку.
— Lepiej nogę! — сказала Ванда. (Лучше ногу!)
Я встал на колени и поцеловал ей ногу. Класс замер в шоке.
— Podoba ci się być moim sługą? — спросила Ванда потом, когда начался урок. (Тебе нравится быть моим слугой?)
— Tak, Pani Wando, bardzo — тихо ответил я.
— Nie nazywaj mnie Wandą. Mów do mnie Księżniczko — велела она и наступила ножкой на мою ногу. — Jesteś moim niewolnikiem! Będziesz robił wszystko, co ci powiem. Zrozumiałeś? (Не называй меня Вандой. Зови меня Принцессой. Ты мой раб! Будешь делать все, что я скажу. Понял?)
— Tak, Księżniczko — покорно согласился я.
С этого дня началось мое полное рабство у прекрасной Ванды. Другие девочки тоже стали активно обрабатывать парней, каждая хотела заиметь такого раба, как у моей Принцессы.
Я же стал часто бывать у Ванды дома. Она поручала мне домашние дела: уборку, стирку ее белья, приготовление еды из того, что удавалось достать, чистку обуви. А бывало, я просто лежал под ее ножками, ласкал их и думал: «Jak dobrze, że zostałem niewolnikiem. Pierwszy w klasie...» (Как хорошо, что я стал рабом. Первый в классе...)
***
Мое рабство у Ванды, которую я теперь мысленно и вслух называл только «Ксенжну» (Księżnu — сокращенно от Księżniczka, «Княжна», звучало еще более по-шляхетски), обрело новый ритм. Школа была лишь преддверием, тренировочной площадкой. Истинное же служение начиналось за порогом ее квартиры в панельном доме на улице Мира, где в подъезде пахло дезинфекцией и дешевыми сигаретами.
Первый раз, когда Ванда разрешила мне проводить ее домой после уроков, я дрожал от волнения. Мы шли мимо очередей у пустующих магазинов «Спулдзельни» (Spółdzielni) и киосков «Руха» (Ruch), где я по ее приказу купил пачку «Каролинки» и газету «Трыбуна Люду» (Trybuna Ludu) для ее матери. Я нес не только ее школьный портфель, но и авоську с содовым хлебом и банкой и без того дефицитного джема, который ей чудом удалось «достать». Подъезд ее дома, украшенный граффити «Solidarność» и «WRONa śona» (игра слов: ВРОН — Военный совет национального спасения, wrona — ворона), показался мне храмом. Лифт, который, к счастью, работал, и в котором пахло ее духами «Быдгощанка» (Bydgoszczanka), — святилищем.
«Rozuj się i wchodź, sługo» (Раззувайся и заходи, слуга), — бросила она, переступив порог. Я замер в прихожей, пораженный относительной чистотой и уютом,
Проводница