которые резко контрастировали с убожеством подъезда.
«Zacznij od sprzątania. Kurze pościerasz wszędzie, potem umyjesz podłogę w kuchni i korytarzu» (Начнешь с уборки. Пыль протрешь везде, потом помоешь пол на кухне и в коридоре), — скомандовала Ванда, удобно устраиваясь на диване в гостиной с потертой обивкой. Она включил черно-белый телевизор «Нептун», где диктор зачитывал очередное постановление Государственного совета, закинув свои прекрасные ножки на табуретку, заменявшую журнальный столик. Для меня это был приказ высшей инстанции.
Я трудился, как одержимый, испытывая странное блаженство. Каждая пылинка, убранная мной в этой цитадели частной жизни, была моим подношением ей. Когда я мыл пол на кухне, стоя на коленях и продвигая тряпку вперед, Ванда прошла за стаканом воды из-под фильтра, и ее ступня в легком домашнем следке наступила на мою спину. «Nie przeszkadzaj, sługo» (Не мешай, слуга), — сказала она, и это было высшей наградой.
Затем настал черед стирки. Ванда вынесла из своей комнаты корзину с бельем. Сверкающие белизной блузки, юбки, и, о боже... кружевные бюстгальтеры и трусики, купленные, наверное, в «Певексе» за валютные чеки. Я покраснел до корней волос.
«Będziesz to prał ręcznie, w łazience. Mamy potem przyniosę. I patrz, żeby wszystko było idealnie wyprane i wyprasowane» (Будешь стирать это вручную, в ванной. Мамино потом принесу. И смотри, чтобы все было идеально выстирано и выглажено).
Час, проведенный на коленях перед тазом с теплой водой, натирая мылом «Людово» (Ludowo) тончайшие ткани, которые всего несколько часов назад касались ее божественного тела, стал для меня мистическим трансом. Я вдыхал аромат этого дешевого порошка и ее духов, оставшихся на белье, и чувствовал себя самым счастливым рабом в этой охваченной кризисом стране.
Позже, когда я развешивал это белье на балконе, выходящем на серый двор-колодец, в квартиру вернулась мама Ванды, пани Ирэна. Это была высокая, строгая женщина с таким же властным взглядом, как у дочери, и с усталостью во взоре, характерной для тех, кто целый день стоял в очередях. Увидев меня за этим занятием, она лишь удивленно подняла бровь.
«Wanda, co to jest?» (Ванда, что это?) — спросила она.
«Mamo, to mój sługa. Od teraz będzie nam pomagał w gospodarstwie» (Мама, это мой слуга. Теперь он будет помогать нам по хозяйству), — невозмутимо ответила Ксенжна, не отрываясь от журнала «Przyjaciółka».
Пани Ирэна внимательно меня осмотрела, с головы до ног, задержавшись на моих колготках. Потом ее лицо, обычно напряженное, расплылось в легкой, усталой улыбке. «No dobrze, skoro sługa, to i mi się przyda. Wandka, mam buty z ulicy brudne. Niech wyczyści» (Ну что ж, раз слуга, то и мне пригодится. Ванда, у меня туфли с улицы грязные. Пусть почистит).
С этого дня я стал общим рабом в этой женской крепости. Мои обязанности удвоились. Каждое утро, перед школой, я забегал к ним, чтобы помочь собраться, в то время как по радио передавали военные патриотические песни. Каждый вечер – чтобы сделать уборку, постирать и приготовить ужин из того скудного пайка, что им удавалось раздобыть. Самым счастливым моментом для меня было время, когда все дела были переделаны. Ванда ложилась на диван, а я устраивался на коврике у ее ног. Иногда она разрешала мне массировать ее ступни. Иногда просто клала их мне на спину или на грудь, как на подставку.
Особенным блаженством было, когда она, читая контрабандный экземпляр Станислава Лема или смотря по телевизору чехословацкую сказку, задумчиво ставила свою ступню мне на лицо. Я лежал неподвижно, боясь дышать, вдыхая тонкий запах ее кожи и дешевого лака для ногтей, чувствуя тепло ее стопы. Это был знак высшего доверия, моя
Сила воспитания