Słucham się, Pani Wando... (Слушаюсь, Пани Ванда).
Возвращение к галантности как форма протеста
В серой, подавляющей реальности военного положения Польской Народной Республики, где из репродукторов доносился голос генерала Ярузельского, а на улицах стояли ЗОМО-вцы, наш маленький мирок стал формой сопротивления. Социалистическое равенство пыталось стереть все различия, сделать нас безликой массой. Но мы, подсознательно впитывая дух «Солидарности», которая боролась за достоинство, нашли свой способ протеста.
Мы возродили древний польский кодекс шляхетской галантности, где мужчина благоговеет перед женщиной-пани, служит ей и почитает ее. Это было не унижением, а актом культурного сопротивления. Пока государство кричало о «равенстве полов», мы, мальчики, добровольно склоняли головы и становились на колени перед девушками, признавая их изящество, красоту и право на превосходство. Это был наш бунт против убогой унификации, тихий, но красноречивый жест в защиту традиции и красоты в мире, который хотели сделать одинаково серым для всех.
Уже несколько дней я исправно носил по школе портфель Ванды и выполнял ее поручения. Например, я обслуживал ее в школьном буфете, где по талонам выдавали чай и бублики. Девушка, кажется, вошла во вкус.
Однажды на истории Ванда всей подошвой туфельки уперлась в мою спину, оставив на моем дешевом синтетическом пиджаке пыльный четкий след. Когда я встал, Ванда показала на него Барбаре, и девушки засмеялись. Я понял, что Барбара в курсе.
— Nie waż się otrzepywać! — велела Ванда. (Не смей отряхиваться!)
Так я и проходил до конца учебного дня со следом девичьей туфельки на спине.
Осенние дни принесли дожди и слякоть. В школу перестали пускать без сменной обуви. В один из дней я только что переобулся в классной раздевалке и, сидя на скамейке, складывал грязные берцы в пакет, как вдруг вошли Ванда и Барбара. Ванда поставила возле меня свой портфель, приоткрыла его, вынула пару туфелек и, секунду подумав, бросила их мне на колени. Сама, как ни в чем не, бывало, сняла плащ и повесила его на крючок. Я, застыв, не шевелился с туфельками на коленях...
Ванда выставила ножку в грязном сапоге прямо передо мной и произнесла своим нежным голоском: «No i co siedzisz? Rozepnij mi but!» (Ну, что сидишь? Расстегни мне сапог!)
Я, как сомнамбула, поставил туфельки на скамейку, склонился и дрожащими руками стал расстегивать девушке сапог. Расстегнув, я взялся за него снизу, а ножка Ванды заскользила вверх. Когда из сапога показалась чудесная ножка в модных ажурных колготках, я потерял способность думать о чем-либо, кроме желания обслужить ее. Я не просто попал под ее власть; я опустился на колено и поставил туфельку на свою ногу. Ванда вставила в нее ножку. Ее ножка в туфельке стояла на моей ноге, а я стал дрожащими пальцами застегивать ремешок. Переобув Ванду, я поднял глаза и увидел улыбающихся девушек из класса, которые смотрели на меня как-то по-особому...
— Buty umyjesz i postawisz w kącie! — приказала Ванда и добавила, смеясь: — Dobra służąca! (Сапоги помоешь и в угол поставишь! Хорошая служанка!)
— Tak, Pani Wando! — покорно ответил я и, взяв ее сапоги, пошел в туалет к раковине. Помыв их, принес и поставил в угол.
Войдя в класс, я глазами отыскал Ванду и поклоном показал, что все сделал.
— Dobrze, po lekcjach nie zapomnij, znowu się przebierzemy! — смеясь, предупредила она. (Молодец, после уроков не забудь, снова будем переобуваться!)
— Dobrze, Pani Wando! — ответил я и снова поклонился.
Так я стал ухаживать за Вандой, как слуга. Я разувал и обувал ее, мыл ее сапожки, а она окончательно подчинила меня себе и часто просто вытирала об меня обувь.
Она и гроза