буфете. Ритуал утреннего приветствия стал общешкольным. Когда первый звонок возвещал о начале занятий, в холле первого этажа выстраивался строй мальчиков всех возрастов. Появление девочек встречалось почтительным гулом, а затем, по негласной команде, все они опускались на одно колено. Зрелище десятков склоненных голов было поистине завораживающим и пугающим для непосвященных.
Идея выбрать Королеву школы витала в воздухе. Это был вызов, сознательный и прекрасный. Вызов системе, где не могло быть королей, а только секретари комитетов. Инаугурация была назначена на день, когда школа должна была отмечать годовщину образования ПНР – горькая ирония, которую мы все прекрасно осознавали.
Тайком, на квартирах, пока родители стояли в очередях, девочки шили из старых занавесок нечто вроде мантии. Кто-то из старшеклассников, чей отец работал на заводе изготовил из жести и покрасил золотой краской некое подобие короны. Это была не корона королев, а скорее венок, напоминающий о старых шляхетских вольностях.
Церемония прошла в самом большом классе, украшенном самодельными гирляндами из цветной бумаги. Девочки, как настоящие фрейлины, выстроились в ряд, а мы, их верные вассалы, стояли за их спинами. Имя кандидатки не вызывало сомнений. Когда Барбара громко провозгласила: «Ogłaszamy Wandę Pierwszą Królową naszej szkoły!» (Объявляем Ванду Первой Королевой нашей школы!), громогласное «Vivat!» мальчиков, должно быть, было слышно даже в кабинете директора.
Когда я, как ее первый и вернейший слуга, опустился перед ней на оба колена, чтобы первым поцеловать ее руку, а затем, по ее милостивому кивку, и туфельку, в классе воцарилась абсолютная тишина. В этот момент мы все ощутили не детскую игру, а нечто большее – акт сопротивления через красоту, изящество и возрождение почтительного отношения к женщине.
Ванда-Королева правила мудро и справедливо. Ее «указы», переданные через меня или Барбару, были всегда на благо школы. Она могла «повелеть» старшеклассникам помочь отстающим, или чтобы мальчики из параллельного класса навели порядок, например, в кабинете химии. Ее авторитет был непререкаем, потому что зиждился не на страхе, а на всеобщем обожании и добровольном признании.
Теперь, когда я вечером лежал у ее ног в квартире на улице Мира, я целовал уже не пятку княжны, а стопу своей Королевы. А за стенами этой квартиры, в сумеречном мире военного положения, где властвовали генералы и партийные бонзы, росла и крепла другая, параллельная власть – власть юной Королевы и ее верных подданных, доказывавших, что истинная сила не в дубинках ЗОМО, а в рыцарском служении и благородстве сердца. И я, ее первый раб, был счастлив, стоя у истоков этого нового, старого мира.
Коленька