улыбка казалась искусственной, будто нарисованной, глаза бегали по залу, выискивая кого-то — или избегая. Но алкоголь сделал своё дело. Лёд тронулся.
Она оживилась, ловила восхищенные взгляды, много шутила, её голос звенел — тем самым звоном, который раньше резал Антона, а теперь казался частью общего шума. Она была в своей стихии: центр внимания, блестящая, остроумная.
Даже Антон расслабился. Нервное предчувствие, та тяжесть, которая преследовала его все это время, стала отступать, растворяться в этом тёплом вечере. Он ел, из вежливости перекидывался фразами с парнями, смотрел на мать и почти — почти — верил, что всё это просто корпоратив. Что странности последних недель были игрой его воспалённого воображения.
Начались танцы. Музыка загремела еще громче, и Тома, будто стремясь наверстать что-то упущенное, то, чего ей так не хватало, пустилась в пляс. Она танцевала со всеми подряд — с коллегами, с начальником, с Павлом, с его друзьями, со всеми, кроме него. Когда сын не выдержал, подошёл и протянул руку, мама мягко отвела её:
— Потом, сынок, мы ещё успеем. А ребята хотят научиться, у них не получается, — кивнула она на Мишу и Лешу.
Те переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то ехидное, понимающее. И тут Антон поймал взгляд матери, мельком брошенный на Пашу. В её глазах — не просто смущение. Там была тёмная, стыдливая покорность. В его — спокойное право собственника. Это будто бы был молчаливый договор. Антон понял с леденящей ясностью, что он, Павел, унижает его. И этот стыд, эта грань — её и возбуждает, и мучает одновременно.
Руки парней с каждым танцем становились смелее. Миша, его толстые пальцы, пытались соскользнуть с её талии ниже, к изгибу ягодиц. Она уворачивалась, но смеялась при этом — сдавленно, нервно.
Леша, молчаливый, всегда был рядом с ней. За столом его рука лежала поверх её руки. Тома сбрасывала — раз, другой, но он возвращался, как назойливая муха, и в конце концов она просто оставила свою ладонь под его, будто устав бороться.
Антон задыхался, ему нужно было побыть одному, хоть немного. Не выдержав, он ушёл в туалет, чтобы привести себя в порядок. Холодная вода помогла успокоиться и выдохнуть. Когда сын вернулся, матери и Леши за столом не было. Павел и Миша, наливая себе водку, лишь пожали плечами на его вопрос.
— А? — Паша сделал удивлённое лицо. — Да они, наверное, покурить вышли. — но Тома никогда не курила. Пол под ногами Антона закачался.
Они появились через полчаса. Она шла первой — вся алая, с волосами, снова выбившимися из идеальной укладки. На запястье, чуть выше того места, где обычно носят часы, отчётливо виднелись красные полосы — как от сильных, грубых пальцев, будто её кто-то с силой держал.
Леша шёл сзади, хмурый, почти злой. Он сел, налил себе стакан и выпил залпом. Павел поднял на него вопрошающий взгляд. В ответ Леша лишь скривил губы в короткой, ехидной улыбке — и кивнул, коротко, отрывисто, молча. Кажется, Паше этого кивка было достаточно.
После этого Тома словно сдулась. Сидела тихо, отвечала односложно, взгляд её был расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь себя, в тот тёмный угол, куда она только что позволила заглянуть другому. Казалось, что она присутствует здесь только физически, но её сознание было там, в тех пропавших тридцати минутах.
Корпоратив выдыхался. Решили расходиться. В общей суете сборов, в гардеробе, когда почти все были заняты, сын заметил движение. Леша, стоя спиной к нему, быстрым, резким жестом сунул что-то в карман своей куртки, той самой. Какой-то кусок ткани, Антон успел заметить только цвет, нежно-розовый.
На чате