взгляд. Он не смутился. Не отвернулся. Его лицо расплылось в спокойной, даже вежливой улыбке. Парень чуть приподнял подбородок, будто демонстрируя трофей. Затем повернулся и пошёл к выходу.
Автобус был полон, набит как консервная банка. Рабочий рейс, час пик. Решение отказаться от такси теперь казалось опрометчивым, почти самоубийственным. Они втиснулись в заднюю дверь с трудом. Антон оказался прижатым к холодному стеклу, как насекомое. Мать отсекли от него живой стеной из спин и сумок. Он видел её метрах в трёх, в проходе, хрупкую и нарядную среди толпы. Её узкая ладошка крепко сжимала поручень.
Паша встал прямо за её спиной. Миша — сбоку, широко расставив локти. Леша — чуть впереди, повернувшись лицом к ней, как щит или стена. Автобус дёрнулся, и Антона отбросило к двери. С каждой остановкой толпа уплотнялась, сжимая его в железные тиски. Он потерял маму из виду, погребённый под чужими плечами, задыхаясь от запаха пота, влажной шерсти и перегара.
Когда он снова увидел их, картина была иной. Они стояли так же, но изменилась геометрия их тел. Паша, прижатый к борту, не имел такого плотного контакта, как Антон, но это не мешало ему. Миша держался за поручень обеими руками, образуя над мамой подобие арки.
Тома была словно в ловушке между ними. На каждом ухабе, на каждом повороте, её тело отдавалось инерции и прижималось то к Пашиной груди, то к Мишиному боку. Это были не просто толчки. Это был ритмичный, вынужденный танец на публике, где партнёры менялись с каждым ударом колёс о колдобину.
Леша, казалось, был не у дел, но он "помогал" — его руки, якобы для поддержки, ловили её за локоть, за талию, за плечо, и отлипали неохотно, на секунду позже необходимого. Антон видел это с болезненной чёткостью: каждое касание было чуть дольше, чуть ниже, чуть плотнее, чем того требовала ситуация.
Паша что-то сказал, наклонившись к её уху, и положил руку ей на талию. Он не гладил, не ласкал, а, казалось, просто придерживал. Щёки Томы залил густой румянец, видимый даже в полутьме салона. Она не отстранилась. Она что-то отвечала, губы Паши что-то быстро шептали, и по лицу матери пробегала тень какой-то виноватой, чуть жалкой улыбки.
На особо сильном ухабе автобус ощутимо качнуло, и Тома, вырвавшись из рук Павла, потеряла равновесие. Её рука сорвалась с поручня, и она всем телом просто легла на Мишу. Грудью, животом, бёдрами. Он был готов, принял удар и обхватил её, кажется, рефлекторно. Одна секунда. Две. Три. Автобус уже выровнял ход, но она всё ещё была прижата к нему, будто приклеенная. Леша наклонился к её уху, сказал что-то с усмешкой. Тома, всё ещё не отрываясь от Миши, коротко кивнула.
Антон опять потерял их в толчее на очередной остановке. В ушах стоял гул, сердце глухо и гулко молотило в грудной клетке, выбивая один и тот же идиотский ритм: "ничего страшного, ничего страшного, просто помогают, просто толкотня".
За две остановки до своей он снова нашёл их взглядом. Людей заметно убавилось, и картина предстала во всей своей мерзкой отчётливости. Мать уже не держалась за поручень. Её рука, маленькая и белая, была зажата в огромной, красной от холода лапе Миши. Она держалась за его руку. Пашина ладонь снова лежала на её талии, но теперь не статично, пальто было расстегнуто — большой палец медленно, почти незаметно двигался, описывая мелкие круги на тонкой ткани платья.
Леша снова наклонился, и Антон увидел, как его губы, влажные и тонкие, почти коснулись её уха. Он что-то шептал долго, настойчиво. И Тома засмеялась. Тихо, сдавленно. Но Антон видел
Жена - проститутка