Другой, щуплый, одетый в кожаную куртку, наклонился, что-то сказал Томе на ухо. Антон увидел, как ее шея выгнулась от смеха, как она отстранилась, но не резко — игриво толкнув его в плечо. Взгляд парня скользил по линии декольте, по бедрам, обтянутым тканью, будто ощупывая ее на расстоянии.
Павел не препятствовал. Он смотрел на это с усмешкой, как хозяин, позволяющий гостям полюбоваться своей новой игрушкой. Его рука не покидала ее талию, но пальцы не лежали, а двигались — легкие, будто случайные постукивания чуть ниже ребер, там, где начинался изгиб.
Рыжий попытался поцеловать ее в щеку, но повернул голову так, что губы метили в уголок рта. Тома уклонилась, заслонившись ладонью, смех ее стал чуть нервнее, визгливее.
— Ну что ты, Миш… — донесся обрывок фразы.
Но она не оттолкнула его. Она позволила ему притянуть себя ближе, так что бедро парня уперлось в ее. Платье задралось, обнажив на мгновение несколько сантиметров кожи выше колена — бледной, покрытой мурашками то ли от холода, то ли от возбуждения.
Такси подъехало за друзьями. Рыжий, усаживаясь, шлепнул ее по бедру — нежно, почти ласково, но звук вышел хлестким и каким-то влажным.
— Еще увидимся, — крикнул он, и дверь захлопнулась.
Мама и Павел остались вдвоем. Улыбка сползла с ее лица. Она что-то сказала ему сквозь зубы, резко. Он ответил, схватив ее за запястье. Борьба была короткой. Он потянул ее за собой, не к дороге, а вглубь квартала, в темный зев подворотни между двумя советскими громадами. Антон, сердце которого колотилось где-то в горле, будто крыса, пополз вдоль стен.
Из подворотни не доносилось криков. Только приглушенные, нечленораздельные звуки. Шарканье ног по снегу с мусором. Сдавленный стон — то ли протест, то ли что-то иное. Хриплое, мужское бормотание. И другой звук — ритмичный, приглушенный тканью, но узнаваемый: мягкие, жадные чмокающие звуки поцелуев, перемежающиеся влажными вздохами.
Антон прилип к стене, не в силах двинуться. Он представлял себе картинку за стеной: ее спину, прижатую к кирпичу, его тело, вдавливающееся в нее. Его руки под тем самым черным платьем. Ее ноги, возможно, уже не так твердо стоящие на каблуках. Этот образ обжигал и вызывал дурноту одновременно.
Через десять минут они вышли. Сначала он — Павел. Он вышел, поправляя куртку, на лице блуждала усталая, самодовольная усмешка. Он облизнул губы — медленно, смакуя. Потом вышла Тома.
На щеке, под скулой, краснело небольшое пятно — не синяк, а скорее след от щетины, от долгого, грубого трения. Помада была размазана, выходя за контур губ, придавая рту растерянное, почти гротескное выражение. Само платье сидело криво, одна тонкая бретелька соскользнула с плеча, обнажив белую полоску кожи и темную тень ремешка лифчика. Она часто, прерывисто дышала, из ее рта вырывалось маленькое облачко пара, быстрое и нервное. Мама не смотрела на Павла. Она смотрела в землю, поправляя юбку дрожащими пальцами.
Павел закурил, протянул ей сигарету. Она взяла, руки дрожали так, что он помог ей прикурить. Затянулась, зажмурилась. Парень что-то говорил, она кивала и молчала. Они пошли. Но теперь между ними была дистанция в полметра. Он шел впереди, не оглядываясь. Мама плелась сзади, подняв воротник пальто, словно пытаясь спрятать в нем все следы тех десяти минут — запах его кожи, его слюны, его возбуждения, который теперь витал вокруг нее. Антон остался стоять в тени, чувствуя, как его собственная слюна становится горькой, а в желудке ворочается что-то тяжелое и холодное. И самое мерзкое было в том, что в ее сгорбленной спине, в ее дрожащих руках он уловил не только унижение. Уловил и что-то другое. Как
январские каникулы