другим. Хвоя. Древесная смола. Сушёные травы, может, даже цветы. Аромат не просто тепла, а уюта, забытого дома.
И голоса. Опять те голоса. Нежные, переливчатые, как струйки воды. И смех — звонкий, чистый, беззаботный, как колокольчик, абсолютно чуждый этому мрачному месту. Рен замер, затаив дыхание. Замерли и остальные. Даже Захар на секунду прислушался, и его суровое лицо смягчилось чем-то неуловимым — то ли тоской, то ли презрением к этой тоске. Но лишь на секунду.
— Чего расселись?! — рявкнул он внезапно, и застывшая картина ожила, зашевелилась, снова наполнилась привычным лязгом и гулом.
Рен не заметил, как в этот момент на него снова устремились взгляды. Но теперь в них не было похабного веселья. Было другое. Голодное. Нетерпеливое. Взгляд хищника, у которого перед носом пронесли лакомый кусок, но отогнали в сторону. Он чувствовал только тот призрачный аромат и слышал тот смех. А Захар видел взгляды. Видел, что может произойти. Как же он устал, это точно последний рейс. И его собственный взгляд стал тяжелее и холоднее.
Час миновал в криках, мате, лязге запоров, бормотании мужчин, но суета сборов была обманчивой — под её покровом Рен чувствовал на себе взгляды. Тяжёлые, нетерпеливые, раздевающие.
Рен вздрогнул, будто от толчка. Подошёл, стараясь не поднимать глаз.
— Слушай сюда. — Старый не глядя ткнул большим пальцем в сторону того самого, отдельно стоявшего грузовика. — Я договорился. Там после… В общем вода остаётся. Вымыться сможешь. Привести себя в порядок. Час после них — и ты идешь. Без напоминаний. На каждой стоянке. Усвоил?
Парень молча кивнул, глядя на сапоги Захара.
— Полотенце у меня в кузове, в рюкзаке. Возьмёшь. Всё. Иди.
Дорога к бочкам через лагерь далась непросто. Его провожали взгляды. И не только.
— Спинку потереть, красавица?
— Компанию не составить?
— Какой орешек!
— Гляди в оба, а то Карга сама трах…
Последний крик резко оборвался, послышалась возня. Рен шёл, чувствуя, как жар стыда поднимается по шее и заливает щёки. Он подошёл к огромной бочке, лагерь скрылся за мощным бортом. Парень стоял у огромной, почерневшей от влаги бочки. Рука потянулась к пряжке ремня.
Шаги позади. Быстрые, чёткие. Рен успел только обернуться, как горячая, чуть влажная ладонь легла ему на горло, прижала к холодной бочке. Не сдавливая, но и не давая двинуться.
— Слушай ты. — Голос Марии Викторовны был беззвучным шипением прямо у уха. Пахло от неё дорогим мылом и чем-то сладким. — Если ты хоть раз посмотришь в ту сторону, когда они там… Если надумаешь прийти хоть на минуту раньше положенного… — Пальцы слегка сжались — Я тебя в этой же бочке и утоплю. Понял?
Рен заморгал, не в силах выдавить ни звука. Глаза его были широко открыты, а сам он смотрел в её лицо, искажённое не гневом, а брезгливым отвращением.
— Не слышу! — голос Карги громко хлопнул, как выстрел, в тишине, наступившей вокруг.
— Да! — вырвался у него сиплый хрип. — Понял!
Женщина отпустила парня. Но не ушла. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по его грязной рубахе, по худому, почти девичьему телу, по бледному лицу. Потом Мария неожиданно подняла руку и тыльной стороной ладони, нежно, почти ласково, провела по его щеке. Её взгляд на секунду уплыл куда-то вдаль, стал расфокусированным, пустым. Казалось, она видит не его, а кого-то другого. Или себя в другом времени, другую, ту, которой она была когда-то до всего этого.
Но миг прошёл. В глазах опять появился привычный холод.
— Надеюсь, повторять не придётся, — отрезала женщина, резко развернулась и
Ограбление