Рен выпрямился, будто его ударили плетью по спине. Жар стыда залил его с головы до пят, кожа на лице и шее горела багровым пламенем. Он поёжился, ощущая на себе взгляды. Медленные, изучающие, оценивающие, как скот на рынке.
— Так! — Голос Захара, резкий и спокойный, перекрыл гул. Все взгляды разом переключились на него. — Давайте сразу оговорим правила, чтобы потом не было базара. Малыш едет с нами. Дорогу отработает. Но.
Он сделал паузу, обвёл всех тяжёлым взглядом.
— Заездить я вам его не дам. Двое в день. И точка. А уж очередь устанавливайте сами, жребий там бросайте, не моё дело. Сегодня Тимоха свою долю уже получил.
На краю круга поднялся высокий, тощий парень.
— Эй, Захар, да охренеть, — начал он возмущённо. — Двое? Это как…
— Заткнись! — Голос Старого ударил, как обух. В нём не было крика — была сталь, холодная и не терпящая возражений. — Я всё сказал. Сидите и жрите. Молча.
Начавшийся было ропот резко стих. Порядок был восстановлен одним взглядом и тоном. Авторитет Захара был абсолютен — он был первым, он был главным, он установил правила игры, в которую все теперь играли.
Коля, сегодня дежуривший у котла, быстро и ловко начал разливать похлёбку по мискам. Его рыжая борода тряслась в такт движениям. Когда очередь дошла до Рена, его добродушное лицо озарилось широкой улыбкой.
— Ну-ка, держи, — весело сказал Николай, пытаясь вручить парню не миску, а здоровенную жестяную тарелку, больше похожую на небольшое корыто.
— Нет, — тихо сказал Рен, залез в рюкзак и вынул оттуда ту самую помятую жестяную тарелку с отогнутым краем, одну из немногих вещей, что ещё связывали его с прошлым. — У меня своя есть.
Коля ничуть не расстроился. Его улыбка не померкла.
— Ну, как хочешь, хозяин-барин. Держи. Сейчас ещё мясца подложу, с потрошками, — добавил он тем же приветливым тоном, будто угощал дорогого гостя, и щедро наложил в скромную миску густого варева с кусками тёмного мяса.
Рен взял миску и отошёл в сторону, к краю поляны, под скудную защиту низкой ели. Ему хотелось стать невидимым, раствориться в воздухе, в сером утреннем свете. Чтобы на него перестали смотреть. Но взгляды, быстрые, любопытные, насмешливые, цеплялись за него, как репей. Он стал центром внимания, в который превратился в одно мгновение — из никчёмного изгоя в ценный, обсуждаемый предмет. К нему не подходили, его не трогали — но напряжение висело в воздухе тяжёлым, непристойным секретом, который знали все.
Рен ел механически, не чувствуя вкуса. Мысли уносились прочь — к отцу. К тем тихим привалам в лесу, где они были вдвоём, где отец сбрасывал с себя маску деревенского молчуна и снова становился тем человеком, который умел смеяться и рассказывать истории о спрятанных в глине формах. Он любил его. Просто так. Без условий, без необходимости что-то отрабатывать.
От этой мысли в груди сжалось что-то острое и тёплое, почти физическая боль. Нет, он не мог быть
Случай на даче!