мёртвым. Не мог. Он жив, просто заблудился. Надо вытерпеть. Дойти до Цитадели. Найти дядю Вихора. И тогда… тогда они вернутся. Всё встанет на свои места. Главное…
— Захар. — Голос прозвучал резко, как удар хлыста. Он был низким, грудным, с характерной хрипотцой. — У нас с тобой договор или уже нет?
Мария Викторовна стояла на краю поляны, чуть в стороне от мужчин. Её осанка была безупречной, руки скрещены на груди. Кто-то в толпе тихо, но отчётливо процедил: “Карга, мать её…”.
Захар медленно повернулся к ней. На его лице не было ни смущения, ни покорности — только привычная, натянутая внимательность.
— Мария Викторовна. Договор в силе. И я ещё ни разу…
— Не нарушил его? — Она перебила его, сделав шаг вперёд. Её взгляд, холодный и острый, скользнул по сидящим мужчинам, а затем вернулся к Захару. — Разве? Сначала ты берёшь в караван постороннего, хотя…
— При всём уважении, — голос Старого прозвучал ровно, но в нём появилась опасная, чуть заметная интонация, — такого пункта в договоре не было. Не ваше дело, кто ещё едет с нами. Договор состоял в том, чтобы доставить ваш груз из пункта А в пункт Б. В целости. Не более.
Женщина поджала губы — тонкие, упрямые. Она понимала, что он прав, и это её бесило больше всего. Она привыкла, что её слова — закон. Секунда. Две. Её глаза, серые и безжалостные, нашли в толпе Рена. И её красивое лицо исказилось — не гневом, а чем-то похуже: ледяным, брезгливым презрением. Губы превратились в кривую, недобрую ухмылку.
— Хорошо, — выдохнула она, и слово вышло шипящим. — Да, это не моё дело, что вы подбираете и… что с этим делаете. — Её взгляд, словно плевок, снова метнулся в сторону Рена. — Но уже второй день гру… — она резко поправилась, — девочки не принимали ванну. А этот пункт в договоре был. Насколько я знаю, реки и ручьи на нашем пути ещё не пересохли. Более того, — её голос зазвенел сарказмом, — дожди идут не переставая. Неужели ты и твои люди не в состоянии набрать пару бочек воды? Зато, как я посмотрю, у вас находится время, чтобы трахаться с этим… — она отрывисто ткнула подбородком в сторону парня, — и спорить, кому следующим его пользовать. Дорога, грязь, сырость… Я не могу допустить, чтобы груз прибыл в Цитадель вне кондиции.
— Мария Викторовна… — Захар произнёс это тихо, но так, что слышно стало каждому. Было видно, как он сдерживается: желваки заходили на его обветренном, грубом лице, челюсти сжались. Он сделал паузу, собирая себя в кулак. — К чему эти… излишние эмоции? Через десять минут всё будет сделано.
— Очень на это надеюсь, — отрезала она. — И постарайся больше не допускать, чтобы мне приходилось просить. — Последнее слово она произнесла с особой, ядовитой чёткостью, дав ему понять всю глубину унижения.
После её ухода тишина продержалась ещё несколько минут, густая, неловкая, нарушаемая только скрежетом ложек о жесть да тихим ворчанием. Затем Захар, не повышая голоса, кивнул пятёрке мужчин. Те молча отложили миски и потянулись к большому грузовику, тому, который всегда останавливался поодаль. Послышался лязг тяжёлых запоров, сдержанная ругань, глухой грохот бочек, потом — мерное плескание воды. И снова тишина, но уже другая, напряжённая.
Минут через тридцать мужчины вернулись. И вместе с ними, сквозь запах мокрой земли и гари, до носа Рена донесся новый, непривычный аромат. Не просто запах костра — тот, что жгли караванщики, пах палёной резиной, бензином и горелой тряпкой. Этот был
Минутный парадокс