эту чужую ласку, наполняясь кровью, твердея в чужих пальцах. — Видишь? Тебе же хорошо. Ты сам хочешь.
За спиной что-то шевельнулось. К его голой спине, к позвоночнику, прижалось другое тело — голое, огромное, обжигающе горячее. Рен ощутил каждую мышцу, каждый волосок и твёрдый, пульсирующий, чудовищно большой бугор, упёршийся ему в ягодицу.
— Нет… стой… я не… — парень попытался перевернуться, оттолкнуть, но его легко опрокинули на спину. Теперь он был прижат к холодному металлу пола, а сверху нависла тяжелая фигура, загораживая свет от костра.
— Не кричи. Нам пока компания не нужна. — Старый продолжал гладить Рена, не обращая внимания на его попытки освободиться. — Ты же хочешь к дяде? Ты же хочешь в Цитадель доехать?
— Я… — Слова застряли в горле. Разум отказывался понимать.
— А ты как думал, щенок? — Губы почти коснулись его уха, дыхание пахло перегаром и чем-то кислым. — Нас тут десять здоровых мужиков. А баб — три куклы в контейнерах, которых пальцем тронуть нельзя, под расстрел. Да старая карга-фельдшер. Последний притон видели три недели назад. До Цитадели — ещё две. Мы уже друг на друга рычим. А тут ты… свеженький. Чистенький. — В темноте Рен разглядел оскал зубов. Хищный.
— Я НЕ БАБА! — вырвалось у него, и он рванулся, ему хотелось скинуть ладонь, которая теперь нагло мяла его мошонку.
— О, вижу, что не баба, — усмехнулся Захар, и его хватка стала болезненной. — Но на безрыбье, малыш, и член в жопе — рыба. Выбирай. Я могу прямо сейчас позвать парней и на хора тебя поставить, а потом выбросить в ту же грязную лужу, откуда ты выбрался. Это по-плохому. Или мы тебя берём с собой. Кормим. Греем. Везём. Но за плату. Сам понимаешь. Каждая дырка. Понял?
Рен замер. Внутри всё оборвалось и упало в ледяную пустоту. Он думал о дороге впереди, о лесе, о холоде, о том, как через день-два он может сдохнуть в канаве. А тут — тепло костра, еда, движение к цели. Но цена… Ценой было всё. Он чувствовал себя куском мяса на прилавке.
Мужчина склонился ниже. Шершавые губы нашли рот парня, разжали челюсти, и внутрь втолкнулся влажный язык. Рен поперхнулся, давился, пытался вытолкнуть его, но силы были неравны. Это был не поцелуй, его метили, как вещь. Когда Захар оторвался, губы Рена горели, были мокрыми от слюны и распухли.
— Что решил?
Вопрос повис в тишине.
— Я… я... поеду с вами… — прошептал Рен, и это прозвучало как приговор.
— Умничка. — Захар потрепал его по щеке. — Сегодня познакомишься со мной. Завтра — с остальными.
Десять. Цифра ударила в висок. Десять раз… нет, больше. Ведь каждый… Рен сглотнул комок тошноты.
— Не кисни, — Захар будто прочёл его мысли. — От хуя в заднице ещё никто не подыхал. Привыкнешь.
Руки мужчины снова заскользили по телу Рена, уже без стеснения.
— Ну-ка, согни ножки. И раздвинь. Шире. Да не стесняйся, я уже всё тут видел.
Рен повиновался. Тело двигалось само, как у марионетки. Он раздвинул бёдра, подняв колени, открыв всё самое уязвимое, постыдное. Он чувствовал, как холодный воздух ласкает кожу, которой никогда никто не касался. Руки Захара были чересчур умелыми. Когда его ладонь обхватила член и повела в чётком, знающем ритме, Рен почувствовал волну удовольствия — острую, грязную, предательскую. Он никогда не трогал себя так. Через несколько минут тело свело в сладкой судороге, выжимая из него струю семени, которая раскалённой струей разлилась по животу. Он издал стон — тихий, беспомощный, и Захар снова заглушил его своим ртом,
Должность