еженедельному ритуалу подчинения, требовало его. Требовало того самого состояния, когда не нужно думать, не нужно решать, можно просто... слушаться.
Я зашла в ванную, посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, голубые глаза, в которых плескалась непонятная тоска. Руки сами потянулись к застежке халата. Я скинула его. Посмотрела на свое отражение — голое, прекрасное и такое одинокое.
И в тишине, нарушаемой лишь гулом воды в трубах, я вдруг услышала его голос. Не в ушах, а внутри. Четкий, металлический, тот самый, что врезался прямо в подкорку.
«Гнездо».
Слово прозвучало в мозгу с такой ясностью, будто он стоял за моей спиной. И мое тело отозвалось мгновенно, как хорошо смазанный механизм. Поясница прогнулась сама собой, между ног вспыхнул знакомый влажный жар, влагалище сжалось в мучительном ожидании.
Я ахнула и схватилась за раковину. Это было не воспоминание. Это было приказание. Якорь, вживленный в меня, сработал сам по себе.
Из гостиной донеслись шаги. Степа. Он что-то искал на кухне. Его присутствие, обычно невидимое, вдруг стало оглушительным. Я стояла голая за закрытой дверью, мое тело горело и требовало того, что было закодировано словом «Гнездо», а в нескольких метрах от меня находился мой сын.
Ужас и стыд смешались с этой физиологической, животной потребностью. Я с трудом накинула халат, вышла из ванной. Степа, открыв холодильник, обернулся.
— Мам, а где сосиски? — спросил он, и его взгляд скользнул по мне. Обычный, подростковый взгляд.
А я смотрела на него и чувствовала, как по внутренней стороне бедра что-то теплое и влажное медленно стекает на кожу. Мое тело, не дождавшись хозяина, начинало жить своей, отдельной, постыдной жизнью.
Мне удалось кое-как привести себя в порядок. Натянуть халат, смочить полотенце и протереть лицо, чтобы скрыть дрожь. Но внутри все продолжало бушевать. Словно открыли шлюз, который невозможно закрыть. Я чувствовала, как по внутренней стороне бедер постоянно стекают теплые, обильные потоки. Холодок проступал даже сквозь ткань халата. Это было унизительно и неостановимо.
Я вышла из ванной, пытаясь дышать ровно, и направилась на кухню, чтобы сделать себе чай. Может, он успокоит. Степа все еще копошился у холодильника. Он достал сосиски и повернулся ко мне. Его лицо было немного раскрасневшимся, взгляд — рассеянным, каким бывает у парней его возраста, погруженных в свои мысли.
Он что-то пробормотал, разворачивая упаковку, и вдруг, явно сам того не осознавая, случайно выпалил:
— Да уж, прямо обруч какой-то, а не упаковка.
Слово.
Обруч.
Оно прозвучало в тишине кухни, как выстрел. И в моем сознании что-то щелкнуло. Не мысль. Не воспоминание. Чистая, неконтролируемая физиология.
Мир сузился до этого слова. Голова закружилась, ноги стали ватными. Я услышала собственный голос, тихий и безжизненный, словно доносящийся из глубокого колодца: «Нужно... помочь».
Степа обернулся, услышав мой шепот. Сначала на его лице было просто недоумение. А потом его взгляд упал на меня. На мой стеклянный, ничего не видящий взор. На мое тело, застывшее в неестественной позе ожидания. На мой рот, который сам собой сложился в то самое идеальное «О».
Я видела, как его собственное лицо стало меняться. Сначала растерянность, потом — резкая, животная догадка. Он был в том возрасте, когда гормоны бушуют, а границы дозволенного размыты. Он видел, как его мать, всегда такая собранная и холодная, стоит перед ним абсолютно голая под халатом, вся дрожит, а в ее глазах — пустота и покорность. И он видел мой рот. Рот, который сам просил его использовать.
Его дыхание перехватило. Я видела, как напряглась ткань его спортивных штанов. Он был молод, возбужден и абсолютно аморален в этот момент.
— Мам? — тихо выдохнул он, но это был не вопрос, а скорее подтверждение своей
Няня моего брата