переваривая. Я видела, как по его лицу проходит облегчение. Ему дали оправдание. Сняли вину. И это оправдание было сладким, как запретный плод.
— То есть... это типа... не я больной? -он посмотрел на меня уже смелее.
— Ни капли, -выдохнула я, и сама почти в это поверила. -Просто... сильная биохимия. Гормоны. Ты же мужчина, растешь. А у меня... сбой. Вот и вышло такое... недоразумение. Давай просто... забудем. Как страшный сон.
Я почувствовала, как по моей спине пробежал противный, холодный мурашек. Но я подхватила его тон.
— Ага, -сказала я, и мой голос прозвучал неестественно-бодро. -Слишком много деталей для сна. Но мы же взрослые люди, правда? Спокойно это переварим. Как те древние... предки.
— Предки, -он кивнул, и его взгляд снова стал пристальным, изучающим. Он смотрел уже не на мать. Он смотрел на женщину. На ту, что только что была на коленях перед ним. -А у этих предков... такое часто бывало?
Вопрос повис в воздухе, густой и душный. Он проверял границы. Искал, можно ли зайти дальше.
— Иногда, -выдохнула я, вставая. Мне нужно было бежать. Прямо сейчас. Пока я снова не почувствовала тот запах его кожи и не вспомнила вкус его спермы на языке. -Но нам не стоит увлекаться археологией, а? Иди ужинать. И... Степ?
— А?
— Это останется между нами. Как наш маленький... первобытный секрет.
Я вышла из комнаты, притворила дверь и прислонилась к косяку спиной. Ладони были мокрыми от пота. В горле стоял ком. Я только что не просто поговорила с сыном. Я только что оправдала инцест.
К вечеру, как яд, подействовало прозрение. Стена рухнула, и хлынули воспоминания -отчётливые, тактильные, вонючие. Не смутные образы, а полный, похабный кинофильм.
Я снова ощутила во рту холодный, солоноватый металл его пряжки, когда он заставил меня зубами расстегнуть брюки. Увидела жёлтый налёт на его зубах, когда он, ухмыляясь, совал свой член мне в лицо, приговаривая: «Глубже, сучка. Глотай. Это твоё лекарство». Вспомнила запах -смесь дешёвого одеколона, пота и чего-то кислого, больничного, что исходил от его кожи. Я чувствовала, как его грубые, костлявые пальцы впиваются мне в бёдра, когда он входил в меня сзади, без смазки, по-хозяйски, будто вбивая кол. Сперма его была густой и горькой, он размазывал её по моему лицу, по моим сиськам, приказывая не стирать. «Пусть высохнет. Напоминание».
Меня вырвало. Прямо на идеальный кафель ванной в альпийском стиле. Я стояла на коленях, трясясь, и меня трясло не от отвращения, а от ужаса перед собственным телом. Потому что сквозь всю эту грязь и боль пробивался тот самый, предательский жар. Моя пизда помнила каждое движение, каждый толчок, и ей это нравилось. Она сжималась в ничтожном, пошлом спазме, вспоминая, как её заполняли.
Сказать Славе? Он бы посмотрел на меня своими честными, уставшими глазами и увидел бы не жертву. Он увидел бы шлюху. Изменщицу, которая не сопротивлялась, а раздвигалась и сосала по первому приказу какого-то мудака. «Гипноз»? Звучало бы как смешная отмазка.
И тогда я нашла последнее, жалкое решение. Дневник. Я отдавала себе отчёт, что завтра, после очередного «сеанса», моя голова снова превратится в вычищенную помойку. Но бумага не забудет.
Я достала с верхней полки старую, в кожаной обложке тетрадь -когда-то я хотела вести в ней кулинарные рецепты. Села за кухонный стол, дрожащей рукой схватила ручку и начала писать. Словно извергая ту самую грязь, что скопилась внутри.
«Сегодня. Вспомнила ВСЁ.
Он заставляет меня раздеваться. Говорит, это часть терапии. Я стою голая, а он ходит вокруг и
Борян-Порнобогатырь