Я не ответила. Я не могла. Я могла только слушаться. Я медленно опустилась перед ним на колени. Ковер в гостиной был шершавым под моими голыми коленями.
Степа не колебался ни секунды. Его пальцы, дрожащие от возбуждения, расстегнули ширинку. Его член был молодым, напряженным, с темными, грубыми волосами у основания. Он пах потом, молодым мужским потом и чем-то диким.
Он подошел ближе, сунул его мне в лицо. Я не сопротивлялась. Мой рот сам открылся, губы обхватили его. Я чувствовала его соленую кожу, пульсацию вены. Я делала то, чему меня научили. Ровно, методично, бездумно. Я сосала член своего сына, а в голове у меня гудело только одно слово — обруч, обруч, обруч.
Он стонал, его руки вцепились мне в волосы, он двигал бедрами, грубо толкаясь в мое горло. Я давилась, но рефлекс, вбитый Львом, был сильнее рвотного. Я принимала его. Вся его молодость, вся его грязь, все его извращенное возбуждение текли прямо в меня, в мое отключенное, послушное тело.
А потом он кончил. Горячее, липкое семя заполнило мой рот. Он вытащил свой член, и я, все так же послушно, проглотила. Просто потому, что так надо. Потому что якорь требовал полного подчинения.
Он отшатнулся, тяжело дыша. На его лице было дикое смешение триумфа, ужаса и животного удовлетворения. Он быстро застегнул штаны, даже не глядя на меня.
Я осталась сидеть на коленях, с онемевшим ртом, с горечью спермы на языке и с абсолютной, всепоглощающей пустотой внутри. Якорь отпустил. Оставив лишь осознание того, что только что произошло. И самое страшное было не в самом акте. А в том, что где-то глубоко, в самой грязной части моего существа, это показалось... правильным. Это было то самое «Гнездо», которое требовало быть заполненным.
2
Я стояла на коленях, впиваясь пальцами в ворс ковра. Сквозь шершавую ткань халата давили коленные чашечки, напоминая о позоре. Во рту стоял привкус – соленый, чуть горьковатый, отдающий железом и молодостью. Привкус члена и спермы собственного сына.Picture background
Перед глазами стояли очертания его плоти – напряженной, с синеватыми прожилками, увенчанной темным, влажным капюшоном. У основания – смуглый клубок грубых, почти черных лобковых волос, пахнущих потом, густым мужским потом и чем-то звериным, диким. Этот запах въелся в ноздри, прилип к слизистой горла.
Стыд.
Он накатил не сразу. Сначала была просто пустота, выжженная якорем «Обруч». А теперь пустоту заполняла густая, черная, липкая жижа стыда. Он поднимался от живота к горлу, горячей волной, заставляя сжиматься желудок. Меня чуть не вырвало прямо на этот узор из ромбов и квадратов, по которому только что ползали ее колени.
Что я сделала.
Мысль была тупой и тяжелой, как булыжник.
Что я сделала.
Степа. Мой сын. Мой старший. Тот, кого я носила под сердцем. Чью температуру мерила губами.
Я подняла голову. В гостиной было пусто. Он сбежал. В его комнату щель под дверью была темной. Тишина. Только гул в ушах и стук собственного сердца, отдававшийся в самой глубине пизды – той самой, что предательски пульсировала, вспоминая грубые толчки его члена в моем горле.
Что теперь? Сказать Славе? Вывалить на него эту новую порцию дерьма? Посмотреть, как каменеет его лицо, как гаснут последние искры того, что он когда-то чувствовал к жене, к матери своих детей? «Знаешь, дорогой, пока тебя не было, я отсасывала нашему сыну. Но я была под гипнозом!». Звучало как оправдание дешевой шлюхи.
А Степа? Он теперь смотрел на меня не как на мать. А как на... на что? На тварь дрожащую? На вещь? На свою потаскушку? В его глазах, перед тем как он убежал, я увидела не ужас, не
Моя история 4