А Серёга-то куда смылся? - спросил он, зевая. - Думал, он тут ещё будет валяться.
В голове молнией пронеслись отрывки: липкая полоса на губах, грубые пальцы, впивающиеся в бёдра, его хриплый шёпот «Славик охуел бы…». Желудок свело. Я сделала вид, что поправляю полотенце на волосах.
— Ушёл… как только отошёл. Сказал, дела. - голос прозвучал ровно, к моему удивлению.
— Ага, дела, - Слава фыркнул, потягивая пиво. - У него всегда «дела», когда нужно убирать за собой. Мудила. Но свой в доску, чё уж.
Он помолчал, глядя в экран, потом повернулся ко мне, и в его глазах появился тот самый, мужской, немного виноватый огонёк, когда один мужик оправдывает другого.
— Ты его, Глория, не осуждай сильно. Он, конечно, конченый бабник и циник. Особенно замужних любит, сука. Это у него с девяностых, с той самой «крыши». - Слава отхлебнул пива, его лицо стало задумчивым. - Они тогда с братом авторазборкой крышевали. Баб к ним, понимаешь, привозили - тех, чьи мужья долги не платили. Не били, нет. Он этим не занимался. Но… запугивали. А Серёга, он… он умел. Мог так женщину поставить, словом, взглядом, что она сама… ну, чтобы мужу прощено было. Он говорил, это эффективнее любого насилия. Разложить её, понять, какая она внутри, и нажать. Говорил, все бабы в душе шлюхи, просто разная цена вопроса.
Каждое слово Славы било в мозг, как молот. «Особенно замужних любит». «Разложить её, понять, какая она внутри, и нажать». Я стояла, будто парализованная, и слушала, как мой муж с лёгкой усмешкой рассказывает, что его лучший друг - психопат, специализирующийся на сломе таких, как я. И что он, Слава, знает об этом. И принимает. Потому что «свой в доску». Потому что «выручал».
— И ты… с ним дружишь? Зная это? - спросила я, и голос мой прозвучал тонко, как лезвие.
Слава пожал плечами, смущённо потер затылок.
— Ну… Люди разные, Глория. У каждого свои тараканы. Он мне жизнь спас и раз, в те же девяностые. Да и… он ко мне преданный. А что он там с чужими бабами вытворяет… - он махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мошки. - Не наше дело. Главное, что к тебе он, я уверен, с уважением. Ты же не из таких.
«Ты же не из таких».
Ирония была настолько чудовищной, что у меня перехватило дыхание. Я смотрела на своего мужа, на его усталое, доброе лицо, и видела в нём не защитника, а слепого тюремщика. Он привёл в дом волка, хвалил его острые клыки, и был абсолютно уверен, что волк никогда не укусит его собственную овцу. Потому что его овца - «не такая».
А я стояла перед ним, с только что отмытым телом, на котором ещё не сошли синяки от лап этого волка, с ртом, в котором несколько часов назад была его сперма, и с сознанием, которое он, этот волк, вместе с Львом Матвеевичем, уже почти полностью разобрал на винтики.
— Да, - выдавила я, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. - Конечно, я не из таких. Пойду, ужин начну.
— И да ты завтра к Льву Матвеевичу, - сказал он, не глядя на меня, глядя куда-то поверх моего плеча, в стену, где висела дешёвая репродукция с видами Альп. - Не пропускай. Он говорит, курс нельзя прерывать. Послезавтра он уезжает на неделю, нужно успеть закрепить.
Звук его голоса, этого монотонного, бытового бубнежа, вызывал во мне тихий, парализующий ужас. Мысль о том кабинете, о запахе резины и лекарств, о его плоских, безразличных глазах, заставляла желудок сжиматься в
Опоздание