Его взгляд снова упал между моих ног. Я почувствовала, как под этим взглядом клитор снова отдаёт тупой, настойчивой пульсацией, требуя внимания, требуя хоть какого-то трения, любого воздействия, чтобы сбросить это невыносимое напряжение, которое разбудило одно-единственное слово.
– Перестань смотреть на меня так, – пробормотала я, но в моём голосе не было силы. Была только слабость и тот самый, знакомый ужас – ужас перед собственным телом, которое предавало меня снова и снова.
– А как? – он наклонил голову набок, и его улыбка стала ещё более невыносимой. – Как смотреть на мать, у которой от одного слова соски встают колом, а между ног мокро? Как на женщину, которая только что отсосала у друга своего мужа? Ты сама стираешь границы, Глория. Я просто пытаюсь понять новые правила.
Он произнёс моё имя не «мам», а «Глория». Это прозвучало как приговор. И как признание чего-то другого. В воздухе повисла тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь моим прерывистым дыханием и тиканьем часов в прихожей. Я стояла, прижавшись к косяку, вся в мурашках, с телом, которое горело и предавало меня под оценивающим взглядом собственного сына, и понимала – он не остановится. Он нашёл слабость. И ему, как и всем остальным, теперь было интересно, как далеко она заведёт.
– Ты знаешь, – начал он тихо, голос охрипший, но уже без издёвки. В нём звучало странное, пугающее восхищение. – Ребята в школе… они, конечно, мудаки. Травят из-за тех пабликов. Но когда они видят тебя, когда ты за мной приходишь… они замолкают. Смотрят. Колян однажды сказал: «Стёп, да твоя мамаша… она просто бомба. В жизнь бы не подумал, что в таком возрасте можно так… выглядеть». Они думают, я злюсь. А я… – он сделал шаг ближе, и я почувствовала исходящий от него жар. – А я просто смотрю на тебя их глазами. И понимаю, что они правы.
Его слова обжигали сильнее любого прикосновения. Я попыталась отстраниться, но за спиной был только холодный косяк.
– Степа, прекрати… – мольба в моём голосе была настоящей, животной. Я боялась не его, а себя. Боялась, что это возбуждение, этот стыдный пожар внизу живота, вырвется наружу и станет виден ему окончательно. Что мое тело, эта «бомба», предаст меня окончательно, отвечая не на агрессию, а на его юношеское, наглое восхищение.
– Почему прекратить? – он прошептал, его взгляд прилип к моим губам, а потом снова сполз на грудь. – Это же правда. У тебя… фигура, как у тех блогерш, которых они смотрят. Только ты… настоящая. И вот эти синяки, – он кивнул в сторону моих бёдер, скрытых тканью, – они даже… не портят. Выглядит как… как после жёсткого секса. Это заводит. Думаешь, я не вижу, как на тебя в магазине мужики пялятся? Как наш физрук, когда ты в тех легинсах приходила, глаза на лоб лезли? Ты вся такая… бледная, холодная, а под этим – вот это. Такая…
Он искал слово. И нашёл его, произнеся с выдохом:
– …сочная. И опасная.
«Сочная». От этого слова по моей коже пробежали мурашки, и соски, будто подтверждая его правоту, снова болезненно налились, натираясь о ткань. Я чувствовала, как между ног становится не просто мокро, а по-настоящему влажно, как будто там открылся тот самый предательский «источник». Ещё секунда – и пятно на халате станет явным.
– Степан, ты не понимаешь… – я задыхалась, пытаясь сжать ноги, но это лишь усилило трение и тупую, сладкую боль в распухшем клиторе. – Это не я… Это болезнь. Я не могу это
Провинциал 2-я часть