контролировать. Ты можешь зайти слишком далеко, и я… я не смогу тебя остановить.
Я смотрела ему прямо в глаза, умоляя не словами, а всем своим видом – раздавленным, возбуждённым, беспомощным. Я показывала ему эту трещину, эту дыру в своей воле, намеренно, в последней попытке его испугать, остановить.
Но в его глазах не появилось страха. Только азарт. И та самая, знакомая теперь власть – власть того, кто держит в руках дистанционный пульт от чужого безумия.
– А кто сказал, что нужно останавливаться? – произнёс он так тихо, что я почти не разобрала. Но я разобрала. И мир вокруг поплыл, потому что это была не угроза. Это было приглашение. И мое тело, моя «сочная», «опасная» плоть, отозвалась на него глубокой, постыдной судорогой желания.
Резкий, знакомый щелчок поворачивающегося ключа в замке врезался в напряжённую тишину, как нож. Мы оба вздрогнули, словно пойманные на месте преступления. В глазах Стёпы мелькнула досада и мгновенное, натренированное школой, скрывание эмоций. Я - отпрянула от него, как от раскалённой плиты.
— Папа, - брякнул Стёпа, слишком громко и неестественно, отворачиваясь и делая вид, что поправляет приставной столик.
Я не ждала. Не оглядывалась. Рванула в сторону ванной, снося на ходу тапочки. Сердце колотилось не о страхе разоблачения, а о том чудовищном, липком возбуждении, которое сжало меня изнутри стальными тисками. Оно требовало разрядки. Сейчас. Немедленно.
Дверь ванной захлопнулась, щёлкнул замок. Слава что-то говорил в прихожей, голос усталый, бытовой.
Мои пальцы, дрожа, нашли пояс халата, сорвали его. Халат упал на пол. Я стояла голая перед зеркалом, но не видела своего отражения. Всё моё существо было сведено к одной точке - тому самому распухшему, невыносимо чувствительному клитору, который пульсировал, напоминая о себе с каждой долей секунды.
Я опустилась на корточки, потом на колени на холодный пол. Пальцы нашли влажную, горячую плоть. Прикосновение было как удар током - болезненно и блаженно. Я закусила губу, чтобы не застонать. В голове пронеслись обрывки: взгляд Стёпы, полный голодного восхищения… его слова «сочная», «опасная»… его намёк, что останавливаться не нужно… И поверх этого - грубые руки Серёги, его хриплый голос, называющий меня шлюхой.
Я терла. Не как женщина, ласкающая себя, а как животное, пытающееся содрать с себя кожу, вырвать этот зуд, эту потребность. Движения были резкими, неистовыми, отчаянными. Даже в юности, в самые жадные годы, я так не делала. Тогда было любопытство, томление. Сейчас была животная, паническая необходимость сбросить накопившийся заряд унижения и похоти, который сводил с ума.
Из гостиной доносился приглушённый гул телевизора. Слава был дома. Стёпа - за стенкой. А я, его жена и мать, сидела на полу в ванной, в пахнущей хлоркой темноте, и страстно, доводила себя до оргазма, представляя извращённую смесь из взгляда сына и грубости его друга.
И - о, чудо - впервые за долгие недели контроля и блоков, это сработало. Оргазм нахлынул не волной, а обвалом. Коротким, судорожным, почти болезненным спазмом, который вырвал из горла сдавленный хрип. Тело обмякло, лёжа на холодном кафеле в луже собственной смазки и пота. В голове на секунду воцарилась чистая, звонкая пустота. Ни мыслей, ни стыда, ни страха. Просто физиологическое облегчение, тупое и окончательное.
Я лежала, тяжело дыша, чувствуя, как дрожь постепенно сходит. Мысли вернулись обрывками. «Благо, получилось». Вышла из ванной, завернувшись в свежий халат, с влажными волосами и кожей, пахнущей нейтральным гелем. Лицо в зеркале казалось почти спокойным, только легкая дрожь в руках выдавала пережитое. Пустота после оргазма сменилась тягучей, знакомой усталостью.
В гостиной Слава уже развалился на диване, том самом, и смотрел новости. Он обернулся, увидев меня.
Туалет