мольбу, унижение и эту всепоглощающую жадность, которая была страшнее любой страсти. Он выпрашивал крохи. Крохи её тела.
Что-то в ней надломилось. Совсем чуть-чуть. Будто тончайшая трещинка побежала по хрустальному бокалу. Пока её просто не видно. Но она уже была. Усталость от его дрожи, от его восторга, от этой невыносимой ответственности.
Она медленно отпустила руку парня. Не сказав "да". Но и не сказав "нет". Это была капитуляция не перед его желанием, а перед собственной неспособностью быть абсолютной, несгибаемой.
Её молчание Митя принял за разрешение.
Его руки, горячие и снова ставшие влажными, коснулись ноги выше колена. Прикосновение было жадным, грубым. Пальцы впивались в нежную кожу под тонким капроном, скользили по икрам.
— Тёть Лен… — голос парня сорвался на шёпот, сдавленный, хриплый. — Пожалуйста… снимите колготки. Я… я не могу так…
Его дыхание стало частым, горячим. До носа Мити донесся густой, сложный аромат — терпкие духи, пот и что-то ещё, сокровенное, только её. Этот запах сводил с ума, кружил голову.
Женщина вздохнула. Тихий, почти невесомый звук, похожий на стон, который он, вероятно, даже не услышал. Она откинулась на спинку дивана и, не глядя на парня, подняла бедра, сунула руку под юбку. Лёгкий шелест капрона. Лена стянула колготки до колен, затем до щиколоток, а после сняла их и бросила в темноту.
Ноги, бледные в полумраке, были теперь обнажены почти до середины бедра. Она не смотрела на Митю. Смотрела в потолок, на трещину в лепнине, пытаясь мысленно уйти туда, подальше от горячих рук и этого душащего воздуха, в котором смешалось возбуждение, страх и пыль библиотеки. Она отдавала ему себя — не из желания, она не могла себе объяснить почему, зачем или просто боялась себе признаваться в чём-то.
Опять его липкие от возбуждения руки на её ногах. Они ползут выше, обжигая кожу, перебираясь с колен на бёдра, всё ближе, всё настойчивее к той границе, которую она так не хотела переступать. Митя был как ребёнок, впервые попавший в кондитерскую, — ослеплённый изобилием, потерявший всякий страх и осторожность. Его губы снова нашли её, вцепились в них влажным, нервным поцелуем, а руки мяли грудь с неумелой, почти болезненной жадностью.
Казалось, прошла вечность в этом полусне, в этой тягучей, липкой реальности, где она была не женщиной, а пособием, игрушкой.
Всё изменилось в тот миг, когда рука Мити, скользнув по внутренней поверхности бёдер, коснулась её там. Через тонкую ткань он нащупал запретное, горячее. Лена вздрогнула, будто от удара током. Ткань не могла ничего скрыть, не могла защитить.
— Тёть Лен, сейчас… — зашептал он, его голос был сиплым, срывающимся. Он пытался задрать ей юбку, его движения стали резкими, порывистыми. — Я сейчас… быстро, я только…
Лена хотела оттолкнуть парня. Всё внутри неё кричало, требовало прекратить этот абсурд, этот кошмар. Но тело будто окаменело. Воля, и без того истощённая жалостью и чувством долга, растворилась в этом липком, душном воздухе. Она не сделала ничего. Только откинула голову на спинку дивана, уставившись в темноту над стеллажами.
Митя никак не мог справиться с юбкой, его возбуждение, от которого мир вокруг плыл и терял очертания, подсказало ему простое, грубое решение. Рывок — и преграда из тонкой ткани затрещала, порвалась, улетела куда-то в сторону.
— Мить, не… — наконец выдавила она, но её голос прозвучал слабо. Как жалкая попытка оправдать себя. — Хватит.
— Тёть Лен, я быстро, — забормотал парень в ответ, уже не слыша её, ослеплённый близостью цели. Его дыхание обжигало кожу. — Я только посмотрю… только…
Пальцы, такие неловкие, такие настойчивые, коснулись обнажённой кожи там, нет, нельзя, она не должна
Отдых в Подмосковье