Митька сидел, не двигаясь, просто смотрел. Смотрел, затаив дыхание, на её красивую, полную грудь, на ярко-розовые, твёрдые от прохлады и напряжения соски, на плавный изгиб талии, на чуть полноватый живот. Он видел не женщину — он видел чудо. Запретное, невозможное, ставшее явью.
Лена наблюдала за его лицом. Видела, как в нём борются священный ужас и непреодолимое желание. И снова, сильнее прежнего, её накрыла волна материнской жалости. Она взяла его дрожащую руку. Аккуратно, как берут самый тонкий инструмент, и положила себе на грудь.
Её плоть была мягкой и податливой под его неподвижными пальцами. Митя вздрогнул всем телом, будто от удара током. Его ладонь осталась лежать, не решаясь сжать, не смея отнять.
— Видишь? — тихо прошептала Лена, и в её голосе впервые прозвучала не твёрдая уверенность, а что-то другое. Усталость? Смирение? — Ничего страшного.
Она говорила это ему. И, возможно, себе. Убеждая их обоих, что в этом жесте, в этой наготе нет никакой катастрофы.
Его пальцы наконец дрогнули. Сначала осторожно, а потом с нарастающей, неуклюжей жадностью они сомкнулись, прижались к её коже, пытаясь вобрать в себя, запомнить навсегда тепло, форму, саму суть этого чуда. Его дыхание стало хриплым и частым. Лена закрыла глаза. Она не чувствовала желания. Только тяжесть в груди, его касания и его нетерпение.
Очень скоро уже обе его руки изучали её тело. Он не мог поверить, что ему позволили. Что это не сон, не насмешка. Его пальцы, шершавые и осторожные, скользили по её коже, ощущая тепло, упругость, мягкость и нежность. Казалось, он не мог насытиться.
Возбуждение, дикое, незнакомое, переполняло его, толкало на новые, отчаянные поступки. Парень приблизился, и его губы снова нашли её. На этот раз поцелуй был не тем робким прикосновением, а жадным, влажным, требовательным. Голодный, наконец добравшийся до еды, терял всякую осторожность. Его язык неумело коснулся губ, несмело проскользнул дальше, будто пробуя её на вкус.
Лена ответила. Её поцелуй был не страстным, а скорее… разрешающим. Мягким, уступающим движением, как кивок. Она позволяла. Позволяла ему напиться, утолить этот голод.
Его руки стали смелее, скользнули с груди на живот, ладони прижались к мягкой коже. Митя вздохнул, поражённый её нежностью, её податливостью. Голова кружилась, он был пьян от ощущений, от запретного счастья, переполнявшего его. Инстинкт, сильнее страха и стыда, повёл его дальше. Рука потянулась вниз, к подолу юбки, пытаясь залезть под складки ткани, найти…
Но тут Лена прервала поцелуй. Она мягко, но уверенно оттолкнула его руку, останавливая движение. И отстранилась ровно настолько, чтобы вновь создать между ними ту спасительную дистанцию.
— Дмитрий, — сказала она тихо. Это было впервые, когда она назвала его полным именем. — Пожалуй, хватит.
В её голосе не было гнева, не было отвращения. Но тон женщины явно давал понять, что игры кончились. Лена боялась, что очень скоро они перейдут границы, которые она же и установила. Она понимала, что дальше — уже не акт жалости, а нечто иное. А на это иное у неё не было ни сил, ни желания, ни смелости.
Митька замер, пунцовый румянец на лице сменился мертвенной бледностью. В его глазах, ещё секунду назад пылавших безумием, вспыхнул ужас. Ужас перед тем, что он перешёл черту, испортил всё, разрушил то хрупкое, что между ними было.
— Я… простите… — выдохнул он, и голос его снова стал тонким, детским.
Через секунду, не отрывая умоляющего взгляда, он затараторил, слова вылетали пулемётной очередью:
— Тёть Лен… я только… потрогаю. Так, чуть. Ноги. Только ноги, я больше ничего… пожалуйста…
Лена смотрела ему в глаза. Долго. Изучающе. Она видела в них не просто похоть, а
А ты стукачка