старше себя, — это проявление синдрома «Маменькиного сыночка». Мужчины рефлекторно тянутся к той, которая напоминает им мамочку, обогреет, защитит. Согласен?
— Чушь на постном масле. Ты же видела мою маму. Между вами нет ничего общего.
— Да, она у тебя стройняшечка, хрупкая, на велосипеде до сих пор катается. Значит, синдром «Маменькиного сынка», — это не о тебе. Ты у нас чаще в дочки-матери играешь! Ха-ха-ха!
В наказание, я некоторое время истязаю Любовь Петровну прессингом, покусыванием и настырной щекоткой между ног. Изнемогающая пленница мочит слюной подушку, тщетно выдирает руки, из наручников, отплёвывается, от забившихся в рот волос, трясётся в эрогенной лихорадке, затем молит, о пощаде.
— А ещё там писали, что «Маменькины сынки», мстят «Женщинам-мамам», за детские унижения, — добавляет она, еле успев перевести дух. — Отыгрываются на них, по-всякому. Ты вот тоже тащишься, когда меня связываешь?
— Люба... Ладно, промолчу. Будем считать, что это последнее слово приговорённой. Ты успевай, говори ещё, пока я тебе рот не завязал.
— Хватит болтать! — бурчит моя жертва, её взмыленное обильное тело сияет боди и чулками, словно облицованное матовым кафелем. — Займись настоящим делом, хочу ведь уже!
Под кроватью у Любови Петровны хранится славная поли стироловая верёвка белого цвета, в ней метров пять. Я обвязываю правую лодыжку пленницы одним концом, продёргиваю верёвку, под кроватью, развожу ноги Любови Петровны до упора и привязываю левую лодыжку на другом краю кровати. Шнур натянут, свести бёдра теперь невозможно.
Любовь Петровна бессильно напрягает мышцы, наручники трут ей запястья, она так ослабла, от желания, что даже пальцем шевельнуть или завизжать сил не осталось. Она лежит безвольным киселём, пока я сижу у неё на плечах и стягиваю её гранатовый рот жёстким кляпом-загубником: «Клейкий силиконовый мячик, снабжённый ремешками на липучках. Мячик погружается в горящий рот невольницы, ремни обхватывают её нижнюю челюсть, шею, затылок, два ремня уходят через скулы, переносицу и макушку назад, где крепятся к упряжи на загривке.
Освободиться, от этого изощрённого глушителя звуков, без помощи рук невозможно, даже если потереться лицом, о ближайшую поверхность. А руки Любови Петровны давно обезврежены. Госпожа Иванова пытается повертеть головой, но это исключено: «В специальное кольцо у кляпа на затылке, я вдел тонкий поясной ремень и соединил с наручниками, за спиной, лишив арестантку возможности крутить шеей». Если чуть укоротить длину ремешка, белокурая голова Любови Петровны запрокинется назад, а руки вздёрнутся выше лопаток, впрочем, этого я делать не стану: «Чересчур больно, для невинной интимной игры».
Теперь моя женщина полностью распята, обеззвучена, обездвижена. Действуя пальцами и языком, как метёлочкой, я обрабатываю Любовь Петровну, от макушки, до пят, словно делаю генеральную уборку. Щекочу упругие нейлоновые ступни, ладони, мясистые складки на боках, запаянные в спандекс. Выбиваю на тучных ягодицах хлёсткую барабанную дробь, разогреваю и массирую каждую выпуклость на обтянутой спине и бёдрах. Потом, я добираюсь, до сосков и мучаю их, до тех пор, пока они не начинают полыхать, как два тихоокеанских маяка.
Белогривая Любовь Петровна пускает пузыри в кляп, рычит и бесится в своих наручниках. Из-под силиконовой заглушки доносится что-то вроде:
Наконец, я отщёлкиваю три мокрых долгожданных кнопочки в её беззащитном паху и меня почти ошпаривает стреляющим, из женщины соком. Только сейчас, я понимаю, насколько туго Любовь Петровна задраила себя в трусики, странно, что кнопочки выдержали и спандекс, до сих пор не лопнул на её налившихся гениталиях.
— Э-эй! Э-эй...
Схватив Любовь Петровну, за крутые белые кудри, я лишь начинаю входить в неё, стонущую и прикованную, и тут она...
— Ыыыыы-ааааа!
Большинство людей обозначают это физиологическое явление избитым
Девушки моих знакомых