— Любовь Петровна усмехается, под верхней губой пламенеют золотые зубы. – Кошмар! Лежу, вспоминаю урывками, что Ленка привела знакомиться, какого-то классного парня, мы сидели-пили, всё нормально было...
— Ещё и на брудершафт с тобой целовались, тайком от Ленки.
— Ой, это уже смутно помню, а затем вообще провал! Очухалась, – лежу в наручниках, прикована к спинке койки, во рту кляп, из Ленкиной комбинации. В трусах сыро, хоть выжимай, лосины к заднице приклеились, сиськи чешутся, волосы в глаза лезут. Врывается Ленка и давай мне, похмельной, нотации читать, как вести себя с потенциальным женихом. И ведь не достала мне кляп, зараза, пока я, до конца не выслушала! Только тогда отпустила, наручники сняла.
— А я всю ночь дома представлял, как ты лежишь скованная в майке и лосинах, и мечтал увидеть это воочию.
— Ха-ха, что с маньяка взять? Ну ладно, начинай уже, куда тебя денешь...
Любовь Петровна покорно протягивает свои полуобнажённые полные руки, но едва я пытаюсь её схватить, как она срывает бордовый пеньюар, бросает мне на голову и с хохотом откатывается назад, по бескрайней «Вдовьей кровати». Чёрное обтягивающее боди, из спандекса с декоративными элементами и бантиками делает её похожей на упитанную морскую львицу, над обрезом чулок сверкают белые полукружия ляжек.
— Обманула! Обманула! Не дамся!
Прыгаю на неё сверху, некоторое время мы боремся, чулки цвета кофе с молоком туго натягиваются на женских коленях, похожих на небольшие батискафы, и готовы взорваться, от неосторожного прикосновения. Хитрая тёща сопротивляется не в полную силу, она упирается, мотает волосами, но в конце концов позволяет завалить себя на живот и завести руки назад. В результате энергичной потасовки мы оба возбуждены, как два орангутанга в брачный период.
Одолев и подмяв голубоглазую партнёршу, я сажусь верхом, плотно сжимаю бёдрами локти и бока Любови Петровны, улавливая своим носом сумасшедший запах её тела, пота и парфюмерии. Она извивается и повизгивает. Сидеть на ней, – всё равно что пытаться удержаться на мыльном пузыре, во время землетрясения. Из вредности скрученная тёща равномерно колотит меня пятками в спину.
Балансируя на скользком огромном теле, раскладываю змейку наручников на гладкой тёщиной спине, прилаживаю браслеты к запястьям. Изнанки кистей Любови Петровны пахнут терпко-приторными духами, морзянкой бьются синие жилки пульса. Соединяя скобки наручников, отсчитываю про себя щелчки запорных устройств. Дзынь-дзынь, браслеты сомкнуты.
— Не больно?
— Не помру, не дождётесь!
На всякий случай чуть ослабляю замки. Не торопясь слезать с женщины, играю с её телом, как ребёнок в песочнице. Ворошу барханы обтянутых шёлком мышц, рисую воздушные замки на внутренней стороне бёдер, очерчиваю ногтем тонкие меридианы трусиков, целую арестантку в шею и в каждый сдобный, крепкий пальчик, по очереди. Любовь Петровна подо мной вздыхает, пытается поймать меня, за губу или за нос, нелепо возит руками, за спиной и смотрит, из-за плеча на скованные запястья.
— Насильник, вражина! Ну и счастливая рожа у тебя, аж завидно. Доволен, изверг? Сковал слабую женщину?
— Доволен, я переезжаю ей на ноги, залитые чулками, чтобы пленница наконец перестала пинаться. Молочно-кофейный нейлон встревоженно попискивает, под моими ладонями, будто напичканный сенсорными датчиками.
— Одни шуточки у тебя на уме. Всё правильно, зять, тебе нужна умная жена, такая, как моя Ленка. А я глупая и жирная, сериалы смотрю, да чужие зарплаты на работе считаю. Поговорить-то со мной не о чем.
— Не прибедняйся. Ты очень умная и красивая женщина.
— Помню, когда появились первые компьютеры, я в них была ещё ни уха ни рыла. На элеваторе вроде работала. Подходит, ко мне зам начальника и просит: «Любовь
Командировка....