мысленный чертеж, когда на третью неделю моего заключения, в камеру напротив моей, а их в подвале замка было всего две, был посажен новичок. Он сразу произвел на меня сильное впечатление.
Во-первых, стражники внесли его завернутого в простыню. Во-вторых, оказавшись в камере, он сразу же сорвал эту простыню, и оказался под ней абсолютно голым. В замке было довольно жарко, и я сам ходил по своей камере в одном нижнем белье, но на моем новом соседе не было и белья.
Я увидел за решеткой красивого молодого мужчину, мускулистого и покрытого золотыми татуировками. Они обвивали мышцы на его руках и ногах, тянулись по кубикам пресса на животе, обрамляли его соски, и терялись в бронзовых волосах, которыми были покрыты его подмышки, плечи, бедра и пах. В паху волос было особенно много, но они даже близко не скрывали его толстый, темный член и покачивавшуюся под ним мошонку. Даже в висящем состоянии член был очень внушительного размера. Ноги мужчины заканчивались длинными стопами, и он почти все время стоял, приподнявшись на самых кончиках пальцев. На висках у него были маленькие завитые рога. Его татуировки, исчезавшие под вьющимися рыжими волосами на шее, возникали из-под волос на лбу и щеках.
Я, будучи воспитанным эльфом, поздоровался со своим новым соседом. Хоть нас и разделяли две решетки и коридор, камеры были прямые, без углов, а это означало, что нам предстояло мыться и справлять нужду на глазах друг у друга. Мужчина посмотрел на меня, слегка приподняв левую бровь. Его глаза оказались черные, с безумными огоньками. Потом он открыл рот и заорал.
Я не могу описать это иначе, и, хотя я почти сразу понял, что мужчина на самом деле не испытывает боли, моя первая реакция была реакцией сострадания. Я бросился к решетке. Мужчина двинулся в мою сторону, покачивая плечами, бедрами, и, я не мог этого не заметить, и членом тоже, который перемещался из стороны в сторону и бился о его бедра. Я уверен, что слышал бы шлепки, если бы не его громогласные завывания. С содроганием сердца я понял, что мужчина поет. Он пучил глаза и широко открывал рот, из которого вырывалась песня с таким напором, что мне казалось, будто она физически заталкивает меня глубже в камеру. Его пальцы обхватили решетку, он прижался к ней животом и бедрами, и его член и мошонка провалились сквозь решетку и стали биться о железную балку. Мужчина, казалось, не замечал этого. Он пел и пел так громко, будто я был одним из тысячи его слушателей.
– Замолчи! – крикнул я, но он не обратил на меня внимание. Я огляделся, взял с подноса тяжелую деревянную ложку, просунул ее сквозь решетку и замахнулся. Мужчина встретился со мной взглядом, и его песня будто стала еще громче. Я запустил в него ложкой. Она ударилась об его мошонку, хотя я целился всего лишь в его сторону, и я даже сквозь его пение услышал, как она звякнула о решетку. Мужчина отступил вглубь камеры. Его песня не прервалась ни на мгновение, но она стала жалостнее и чуть тише. По сравнению с предыдущей песней, эту я мог терпеть.
Но не долго. Я был уверен, что мужчина вскоре замолчит, но несколько часов спустя с его стороны коридора до меня до сих пор доносились звуки музыки. К пению он добавил перестук, подобрав сквозь решетку брошенную мной ложку, и к тому моменту, когда в коридоре появились стражники с нашим ужином, я сомневался, что стук в моей голове когда-либо прекратится. Услышав звон металла в конце коридора,
Крымские каникулы