послесладостную истому, ничего не услышала. А я услышал. И увидел. В зеркало в коридоре, в которое отражался проем двери, мелькнула тень. Знакомая тень в синих джинсах и светлой кофте. Аня.
Сердце упало и тут же заколотилось с бешеной силой. Не от страха разоблачения. От чего-то иного. От осознания, что нас видят. Что она видит.
«Кажется, я слышу шаги», — прошептала Ирина, не открывая глаз.
«Тебе кажется, — сказал я громко, слишком громко, глядя прямо в отражение в зеркале, где застыла фигура моей дочери. — Мы совершенно одни. Никто не помешает».
И я продолжил. Не с Ириной — я уже не ощущал ее. Я продолжал представление. Для зрительницы в коридоре. Я видел, как ее рука медленно поднялась к груди, как ее пальцы сжали ткань кофты. Я не видел ее лица, но в напряженности ее позы, в этой неестественной неподвижности читалось все: шок, стыд и... неотрывное любопытство. Я чувствовал каждый ее взгляд на своей спине, как физическое прикосновение. И от этого тело, которое начало было остывать, вспыхнуло с новой, неистовой силой.
«Боже, Миша... — выдохнула Ирина, пораженная этой внезапной волной. — Что с тобой?»
Я не ответил. Я не мог оторвать глаз от зеркала, где тень наконец пошевелилась. Плавным, почти чувственным движением ладонь скользнула вниз, к пряжке ремня. И замерла. Это было непристойнее, откровеннее любого действия. Это была немое, но кричащее участие.
Когда все закончилось, в доме снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — густой, виноватой, полной невысказанного.
«Надо проверить, — пробормотала Ирина, поднимаясь и натягивая халат. — Может, и правда кто-то...»
Я не стал ее останавливать. Я слышал, как она поднялась наверх, как тихо постучала в дверь к Ане, как спросила: «Ты давно дома?» И слышал сдавленный ответ: «Да, мам, только что пришла. Устала».
Ложь. Прозрачная и хрупкая, как стекло. И мы все трое теперь стояли по разные его стороны.
Часть 2: Зондирование
Три дня я был не в себе. Картины из зеркала преследовали меня на работе, за обедом, в машине. Я ловил себя на том, что рассматриваю Аню за ужином уже не как дочь, а как... объект. Отмечал, как сидит на ней футболка, как она откидывает волосы, как облизывает губу, задумавшись. Внутри клубилось что-то тяжелое, липкое и невероятно притягательное.
В пятницу вечером, когда Ирина ушла в аптеку, я застал Аню одну на кухне. Она мыла чашку, уставившись в темноту за окном.
«Аня, — начал я, опираясь о косяк. — Насчет того вечера...»
Она вздрогнула так, что чашка чуть не выскользнула из рук.
«Какого вечера?» — голос дрогнул.
«Не притворяйся. Я тебя видел. В зеркало».
Она медленно повернулась. Лицо было бледным, губы подрагивали. Но в глазах — не только страх. Было еще что-то. Вызов? Любопытство?
«И что? — выпалила она, и в голосе прозвучали нотки той самой нагловатой дерзости, которая появлялась у нее в компании сверстников. — Я живу здесь. Имею право пройти в свою комнату».
«Имеешь, — согласился я спокойно. — Но ты не прошла. Ты остановилась. И смотрела. Долго».
Она покраснела до корней волос, отвернулась к раковине.
«Я... я растерялась. Не знала, что делать. Уйти — привлечь внимание...»
«А трогать себя — это не привлечение внимания?» — спросил я, и мои слова повисли в воздухе, гулкие и непристойные.
Она замерла. Плечи напряглись.
«Ты... ты все видел».
«Все».
Наступила долгая пауза. Я слышал, как тикают часы на стене.
«И что теперь? — наконец спросила она, почти беззвучно. — Скажешь маме? Выгонишь меня из дома?»
«А ты хочешь, чтобы я сказал?»
Она резко обернулась. В ее глазах стояли слезы.
«Нет! — вырвалось у нее. — Пожалуйста, пап, нет...»
Лето не пропало даром