сжав края столешницы белыми от напряжения пальцами.
Часть 3: Дача. Падение
Дорога была молчаливой. Она сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, а я чувствовал, как между нами натянута невидимая струна, и каждое движение, каждый вздох заставляет ее вибрировать.
На даче я с головой ушел в работу — колол дрова, чинил забор, делал все, чтобы не думать. Но мысли возвращались, навязчивые и яркие. Она ходила за мной по участку, помогала молча, и ее молчание было красноречивее любых слов.
«Будет гроза, — сказал я, глядя на свинцовые тучи. — Истоплю баню, пока не началось. Согреемся».
Она стояла на крыльце, обняв себя за плечи.
«Я... я останусь в доме».
«Аня, — я повернулся к ней. — Мы приехали сюда не для того, чтобы сидеть в разных комнатах. Мы приехали, чтобы поговорить. Баня — идеальное место. Там тепло, уютно, и нас никто не потревожит. Никто в мире».
Я подошел к ней, взял за руки. Они были ледяными.
«Послушай меня. Ты можешь в любой момент сказать «нет». Один раз, и все закончится. Мы вернемся в город, и будем делать вид, что ничего не было. Но если ты скажешь «да»... то это будет наш выбор. Наш общий. И я обещаю тебе — я буду бережен и внимателен. Как к самой большой ценности в моей жизни».
Она подняла на меня глаза. В них был ураган.
«Ты обещаешь?»
«Клянусь», — сказал я, и это была первая из многих клятв, которые я был готов нарушить.
В предбаннике было жарко и темно. Я сидел на широкой лавке в расстегнутом халате. Она вошла, закутанная в полотенце, и села у дальней стены, поджав ноги. Я налил ей коньяку в небольшую стопку, себе — побольше.
«За отвагу», — сказал я, чокаясь.
Она выпила, закашлялась, но стопку опустошила. Я налил еще.
Мы пили молча, слушая, как завывает ветер и шумит дождь по крыше. Алкоголь делал свое дело — плечи у нее расслабились, взгляд стал менее испуганным.
«Расскажи, что ты чувствовала тогда», — попросил я.
Она опустила глаза.
«Сначала... шок. Потом стыд. Потом... я не могла оторваться. Ты... ты двигался так, как будто хочешь ее... поглотить. И она вся отдавалась тебе. Это было... как танец. Очень грубый и очень красивый. А потом... потом стало одиноко. Потому что я была по эту сторону зеркала. Всегда по эту сторону».
«А сейчас?» — я отставил стопку и подвинулся к ней.
«Сейчас я боюсь».
«Чего?»
«Что ты разочаруешься. Во мне. Что я... не такая, как мама. Неопытная, неумелая...»
«Ты — это ты, — перебил я ее. — И в этом твоя ценность».
Моя рука легла на ее колено, поверх грубого полотенца. Она не отодвинулась. Я медленно провел ладонью вверх, по бедру.
«Позволь мне показать тебе... как это может быть».
Я наклонился и поцеловал ее. Сначала осторожно, почти не касаясь. Потом глубже, настойчивее. Ее губы были мягкими и отзывчивыми. Она ответила на поцелуй — робко, неумело, но ответила. Ее руки поднялись и легли мне на плечи.
Это было началом. Полотенце упало само, сползло на пол, как ненужная теперь преграда. И вот она была передо мной — моя дочь, но уже не дочь. Молодая, прекрасная, дрожащая от страха и ожидания женщина. Я целовал каждую часть ее, как исследователь новую землю: шею, ключицы, маленькие, упругие груди с темно-розовыми, набухшими сосками. Она стонала, тихо, прерывисто, ее пальцы впивались мне в волосы.
Когда мои губы коснулись самого сокровенного, она вскрикнула:
«Папа, нет... это...»
«Тише, — прошептал я. — Доверься мне».
И она доверилась. Ее тело раскрылось передо мной, как цветок. Я ласкал ее языком и губами, слушая, как меняется
Русалка