— сказал я, делая шаг вперед. Теперь между нами было не больше метра. — Ты не говоришь маме, что видела. Я не говорю маме, что ты видела. И о том... что было потом. Наши маленькие секреты».
Она смотрела на меня, широко раскрыв глаза.
«Это... шантаж?»
«Нет, — я покачал головой и позволил себе маленькую, понимающую улыбку. — Это взаимное соглашение двух взрослых людей, которые попали в неловкую ситуацию. Так лучше?»
Она не ответила, лишь медленно кивнула.
«Но у меня к тебе есть еще один вопрос, Аня. Честный. Тебе... понравилось то, что ты видела? Не как дочери. Как женщине».
Она закусила губу, снова отвернулась к окну.
«Не знаю...» — прошептала она.
«Знаешь, — настаивал я мягко. — Просто скажи. Здесь нет мамы, нет осуждения. Только ты и я».
Она молчала так долго, что я уже решил, что не добьюсь ответа.
«Да... — наконец выдохнула она, и слово будто обожгло воздух. — Это было... красиво. И страшно. И... возбуждающе. Я никогда не видела... такого. Настоящего. Ты... ты был так силен с мамой. Так... властен».
Каждое ее слово било по мне, как молот. Я сделал еще шаг. Теперь я чувствовал исходящее от нее тепло.
«А то, что ты делала... это помогло? Снять это возбуждение?»
«Нет, — она качнула головой, и ее волосы упали на лицо. — Не помогло. Стало только хуже. Я не могла думать ни о чем другом».
Я поднял руку и очень медленно, давая ей время отпрянуть, откинул прядь волос с ее лица. Она не отпрянула. Ее кожа под моими пальцами была обжигающе горячей.
«Одиночество — тяжелая штука, — сказал я тихо, почти ласково. — Особенно когда кажется, что весь мир занимается любовью, а ты остаешься за бортом».
Ее глаза наполнились слезами.
«Да... Именно так».
«Мама говорит, ты отказываешься от свиданий. От тех парней, которые тебе звонят».
«Они... мальчишки. Им нужно одно. А потом хвастаться перед друзьями. Я не хочу быть трофеем».
«А что ты хочешь?» — спросил я, и мой палец медленно провел по линии ее скулы к подбородку.
Она смотрела на меня, и в ее взгляде было столько тоски и растерянности, что мое сердце, черствое и нацеленное на добычу, на мгновение дрогнуло.
«Не знаю... Чувствовать себя... желанной. По-настоящему. Без глупых разговоров и игр».
«А если я скажу тебе, что ты желанна?» — произнес я, и мир вокруг перевернулся.
Она замерла, превратившись в статую. Потом ее губы задрожали.
«Папа... это неправильно... Мы не можем...»
«Почему? — моя рука опустилась ей на плечо. Она была напряжена, как струна. — Потому что так написано в каких-то книжках? Потому что так принято? Кто решает, что правильно для нас двоих?»
Я наклонился ближе, мое дыхание смешалось с ее.
«Это останется только между нами. Нашим самым сокровенным секретом. Тем, что сближает, а не разъединяет. Я научу тебя тому, чему должны учить мужчины. Без глупостей, без хвастовства. Только правда. Только ощущения».
Она закрыла глаза. Две огромные слезы скатились по щекам.
«Я боюсь...»
«Я знаю, солнышко. Я тоже. Но иногда страх — это просто дверь. И за ней может быть что-то... невероятное».
Я наклонился еще и коснулся губами ее щеки, там, где высыхала слеза. Соль на губах. Она вздрогнула, и из ее груди вырвался сдавленный стон — не отвращения, а от чего-то совершенно иного.
«Хорошо... — прошептала она, не открывая глаз. — Но не здесь...»
«На даче, — тут же сказал я. — Завтра. Поможешь мне с дровами?»
Она кивнула, все так же не глядя на меня. Я отступил, давая ей пространство. Воздух на кухне казался выжженным.
«До завтра, Аня».
Она не ответила. Когда я вышел из кухни, она все еще стояла у раковины,
ВЕРНАЯ