что драл её. Тот же резкий, рвущий болью толчок, от которого перехватывает дыхание. Тот же хриплый стон у него в груди, но теперь он звучит глубже, удовлетворённее. Его руки сжимают не хрупкие девичьи бёдра, а мои, на которые ложатся его пальцы, как на привычную рукоять. Он вколачивает себя в меня с яростной силой, но теперь эта сила встречает ответ — не сопротивление, а принятие. Моё тело, уже наученное, уже развращённое, само подаётся навстречу, сжимая его, принимая каждый сантиметр, превращая боль в густой, тёмный, позорный кайф.
Я мастурбировала, грубо и жадно, вжимаясь в холодную кору дерева, и представляла, как Даша смотрит на наш с Алексеем Викторовичем секс, как её глаза наполняются завистью – той самой тёмной, едкой зависти, что пожирала сейчас меня.
«Она молодая, — шипела во мне мысль, — но я — опытнее. Я бы трахалась лучше». Мои пальцы вонзились глубже, имитируя те самые яростные, рвущие толчки, сжигая себя этой фантазией изнутри. Ревность жгла, как спирт на ране, но эта боль была странным образом необходима — она подливала масла в огонь, превращая простое подглядывание в нечто личное.
Внезапно Даша закричала громче — пронзительно, надрывно, её тело выгнулось, а маленькие, упругие груди бешено заколыхались в такт последним, особенно жестоким толчкам Алексея. И в этот момент, поверх эха её криков, наложились другие. Женские. Знакомые. Это были стоны Ани.
Они прозвучали не из леса, а со стороны лагеря. И в них не было той же мучительной боли. В них слышалась агония, смешанная с совсем иным, низким, захлёбывающимся наслаждением.
Эти звуки притянули меня, как магнит. Они перечеркнули ревность, заменив её жгучим любопытством. Я, не в силах остановить ни руку между ног, ни поток фантазий, оторвалась от дерева и, всё так же крадучись, пошла на звук.
Приблизившись, я уже не сомневалась: стоны вырывались из его той самой палатки, где несколько часов назад произошло моё групповое использование. Я подумала: «Пока Алексей Викторович жарит Дашу в лесу, в его палатке мальчики пускают по кругу Аню».
Ледяными от росы пальцами я слегка отогнула полог палатки.
И замерла.
Картина была столь же отчётливой, сколь и чудовищной. Аня. Голая. Её тело извивалось не в одиночных конвульсиях, а в сложном, жутком ритме, задаваемом тремя разными источниками. Один парень, стоя на коленях, грубо трахал её в рот, держа за волосы. Второй, пристроившись между её ног, с силой вгонял свой член в её киску. А третий — сзади, методично, с хлюпающими звуками, натягивал её попку. Она была буквально распята на этой троице, её конечности беспомощно дергались. Остальные парни стояли вокруг, дроча свои члены и наблюдая за этим с выражением жадного, хищного терпения, ожидая своей очереди.
Я стояла, не в силах отвести глаз. Смотрела, и моя собственная киска, ещё не успевшая остыть, ответила на зрелище новым, стыдным потоком влаги, пропитавшей мои трусики насквозь.
Аню поставили раком. Один парень, сзади, вгонял в её киску свой член короткими, мощными толчками, от которых всё её тело дёргалось вперёд. А спереди, к своему паху, её лицо притянул другой. Он трахал её в рот так же методично и грубо, его бёдра бились о её губы, и густые нити слюны, смешанной с предэякулятом, стекали по её подбородку, капая на землю. Она хрипела, её стоны превращались в булькающие, захлёбывающиеся звуки.
Они перевернули её, как куклу, и усадили сверху на другого парня, так что его член вошёл ей в попку. В тот же миг третий пристроился спереди, вгоняя себя в её киску. Она оказалась насажена на двоих одновременно, её тело изогнулось, а стоны сорвались
Глава 10. Тетрадь Ани