крутилось: "Что я наделала? Мария, что же ты наделала?". Но сил на страх не осталось — я рухнула в спальник и уснула мгновенно.
11
Ночь после этого была беспокойной и прерывистой. Тело ныло глубокой, приятной болью, а сознание цеплялось за обрывки стыда и восторга. Мне приснилось, как в мою палатку вползли Аня и Даша. «Мария Сергеевна, — говорила Аня, — тут остался один участник, который ещё не воспользовался своей учительницей. Нужно это исправить». После чего она скомандовала Даше: «Садись на неё». Даша села на мое лицо, Аня прижала мои запястья к спальнику и приказала: «Лижи её. Покажи, какая ты послушная сучка». Я подчинилась, мой язык скользнул по клитору Даши. «Кончаю!» — выкрикнула она, и её тело затряслось у меня на лице.
Я проснулась от собственного стона, всё ещё ощущая на губах призрачный вкус Даши и жёсткие пальцы Ани, впивающиеся в мои запястья. Сон был настолько ярким, что тело отзывалось на него влажным жаром между ног. Но стоило мне перевести дух, как вдруг я осознала, что проснулась не от эха собственного сна. Из предрассветной мглы доносились другие звуки — настоящие, громкие, раздирающие тишину. Это были стоны. Стоны Даши.
" О-о-ох... а-а-аййй!!" — донеслось, прерывистое, полное какой-то мучительной, животной агонии.
Я не выдержала, встала на колени, прислушиваясь. Мои ноги подкашивались, но любопытство, смешанное с похотью, толкнуло меня вперёд. "Что я делаю?" — мелькнуло в голове, но тело, уже разгорячённое сном, двигалось само. Я тихо выскользнула из палатки.
Рассвет едва пробивался сквозь густую листву, а влажный воздух пах землёй и росой. Стоны разрывали утреннюю тишину, тянули меня, как магнит, к их источнику. Я шагала босиком по мокрой траве, её холодные лезвия кололи ступни, но жар, разгоравшийся внизу живота, заглушал всё. По мере приближения стоны становились громче:
В этом «нет» не было силы. В нём была та же самая сдавленная, бессильная страсть, что звучала и в моих собственных стонах всего несколько часов назад.
Я замерла, прячась за деревьями, и моё сердце заколотилось, когда я увидела их. Даша. Моя тихая, скромная ученица. Она стояла, слегка прогнувшись вперёд, её ладони беспомощно упирались в кору дерева. Её хрупкое, обнаженные тело тряслось под яростными толчками Алексея Викторовича. Его руки сжимали её бёдра, а его тело с глухим, ритмичным шлепком билось о её беспомощно подрагивающую плоть.
Одним движением Алексей Викторович нагнул Дашу вниз. Она упала на четвереньки, как подкошенная, её спина прогнулась неестественно, а тонкие руки затряслись, едва удерживая вес.
Алексей Викторович опустился за ней на колени. Он не медлил. Его большие, грубые руки легли на её ягодицы. Затем, без предупреждения, он грубо раздвинул их в стороны, плюнул и, не дав ей сжаться от холода или страха, одним мощным, жестоким толчком вошёл в неё. Сзади. В попку.
Раздался звук — не хлюпающий, а скорее глухой, плотный, сопровождаемый сдавленным, надорванным воплем Даши, который больше походил на стон удушья. Её спина выгнулась дугой, голова запрокинулась, но он уже не позволил ей отступить. Его руки впились в её бёдра, и он начал двигаться — вбивать себя в эту тугую, молодую плоть.
Его толстый член врубался в неё с каждым толчком, с жестокой, неумолимой силой, которую её хрупкое тело не могло ни принять, ни отторгнуть. От этих ударов всё её существо содрогалось — маленькие, ещё не оформившиеся груди отчаянно подпрыгивали в такт, как два спелых, бледных плода. С каждым движением казалось, что вот-вот он прорвёт её насквозь.
Воздух разрывало его тяжёлое, хриплое дыхание — звук работающего механизма, лишённого всякой человечности. Оно смешивалось с
Экстрим воспитание. Продолжение.