её криками, которые уже не были отдельными возгласами, а превратились в сплошной, прерывистый, захлёбывающийся вой.
«О-о-о... — вырывалось у него сквозь стиснутые зубы. — Ка-а-а-йф... Вот так... Хоро-о-шая девочка...»
Я видела в порно, как огромные мужики насаживали на член маленьких девушек, но в реале видела такое впервые. Реальность оказалась в тысячу раз острее, грязнее, присутственнее.
Зрелище завораживало. Не эстетически. Оно завораживало как авария — от него невозможно было оторвать взгляд, даже когда всё внутри сжималось от ужаса и... чего-то ещё. Тело Даши извивалось не в страстном танце, а в мучительных, беспомощных конвульсиях. Её пальцы, тонкие и бледные, впились в мокрую от росы траву, вырывая целые пучки, ища хоть какую-то опору. А её стоны... они трансформировались. Из прерывистого «ай» они слились в один протяжный, надрывный, почти детский визг, вырывающийся с каждым толчком:
«Ай-ай-ай-ай-ай-ай... аааййй.... А-А-АЙЙЙЙЙ!..»
Даша, хрупкая, почти фарфоровая, сейчас казалась не просто маленькой. Она казалась кукольной. Её тонкое тело сотрясалось под каждым ударом. А над ней, нависая, громоздилась массивная, фигура Алексея Викторовича. Гора плоти и мышц, методично, с тупой, яростной силой, вгоняющая свой толстый, несоразмерный член в её крошечное, сжавшееся тело.
И я смотрела. Смотрела, как его огромные ладони, казалось, почти полностью обхватывают её узкие, девичьи бёдра. Как он сжимает их, полностью контролируя её. Этот контраст — его исполинская мощь и её хрупкая миниатюрность — ударил не в мозг. Он ударил ниже. Прямо в таз. Моя собственная киска, помнящая всего несколько часов назад подобную грубую силу, сжалась. Это был ужасный, чудовищный восторг от наблюдения за чистым, неразбавленным доминированием. И я не могла отвести глаз.
Рука, будто отравленная этим зрелищем, сама поползла вниз. Пальцы скользнули под резинку моих трусиков, уже влажных от сна и теперь — от этого. Они нашли клитор, набухший и невероятно чувствительный, и начали тереть его — не ласково, а резко, настойчиво, в такт тем жестоким толчкам, что видели глаза.
И тогда, сквозь волну похоти, прорвалось что-то острое, колючее, тёмное.
Ревность.
Она ударила, как пощёчина, заставив сжаться всё внутри. Почему её? Почему прямо сейчас Алексей Викторович, этот архитектор моего падения, вкладывает всю свою звериную силу в эту девчонку? Почему не в меня? Почему эта тщедушная, юная плоть с её упругими, необременёнными годами ягодицами оказалась достойнее моих пышных, зрелых форм, которые он сам же и растоптал?
Мысль стала образом. Ярким, яростным. Я представила, как выхожу из-за дерева. Не крадусь, а иду прямо, властно. Как моя рука ложится на мокрую от пота спину Даши, и я одним движением сталкиваю её в сторону, в мокрую траву. Она падает, жалкая и ненужная. Алексей Викторович на мгновение замирает, его взгляд встречается с моим — и в нём я вижу не гнев, а одобрение. Затем его мощные руки хватают уже меня. Он прижимает меня спиной к той же шершавой коре, её запах смешивается с моим. И вместо её тоненького писка раздаётся мой низкий, хриплый стон, когда его огромный, знакомый мне член одним толчком входит в мою жаждущую, опытную киску, заполняя её до предела, заставляя кору дерева скрипеть от силы нашего соития.
А затем, не выпуская, он валит меня на землю. Его руки ставят на четвереньки — в ту же самую, унизительную и от этого невыносимо возбуждающую позу «раком». Моя спина выгибается, а попа, более пышная и зрелая, чем у Даши, задирается вверх — не как приглашение, а как вызов: «Вот, смотри, что ты выбрал вместо этого. Вот оно, настоящее.»
И он врывается в мою попку. С той же самой безжалостной, почти разрушительной силой, с какой он только
Случай в маршрутке