той магнетической силы. Она была одета в другой костюм – более скромный, длинное синее платье с серебристыми снежинками, меховая накидка. Но он так же подчеркивал ее взрослую фигуру. И я ее помнил. Под этим платьем скрывалось то же тело, та же кожа, помнящая прикосновения в грязных подъездах. Ее волосы были убраны под парик с традиционными косами, но эта укладка лишь подчеркивала изящество ее шеи, безупречный овал лица. Она посмотрела на меня. Сначала – профессионально, с вежливой, отстраненной улыбкой «Снегурочки». А потом – глубже. В ее карих глазах, будто в неподвижной воде лесного озера, что-то дрогнуло, шевельнулось. Узнавание. Не просто «я вас помню», а «а, это ты». Мгновенное, острое, как укол. И прежде чем я успел что-то сказать, она, глядя прямо на меня, пока ее молодой Дед Мороз бормотал что-то приветственное, едва заметно – так, что это заметил только я – подмигнула. Одно быстрое, дерзкое, абсолютно не-снегурочное движение века. И снова на ее лице – сияющая, невинная улыбка.
— Здравствуйте, мы из агентства «Снежная сказка»! – звонко пропела она, и ее голос, тот самый, что когда-то шептал грязные слова мне на ухо, теперь звучал чисто и светло.
Я застыл, парализованный. Мозг лихорадочно пытался соединить несоединимое. Моя уютная, пахнущая мандаринами и пирогом прихожая. Крики детей: «Пришли! Пришли!». И она. Живой призрак самого жаркого, самого стыдного и самого яркого воспоминания моей молодости. Она была здесь. В моем доме.
Представление началось. Я стоял в дверном проеме в гостиную, прислонившись к косяку, и наблюдал. Марина суетилась с телефоном, пытаясь снять лучшее видео. Дети, сначала оробевшие, потом вошедшие в раж, визжали от восторга.
Молодой Дед Мороз старался изо всех сил. Гремел посохом, басил, раздавал подарки, которые мы сами же и купили. Он был неплох. Энергичен. Но он был просто мальчишкой в костюме.
А она… Она была волшебством. Настоящим. Она опустилась на корточки перед Степой, поправила ему воротничок пижамы, и он, мой всегда немного диковатый сын, замер, заглядевшись на нее, как на фею. Она слушала, как Катя, запинаясь, читает стишок, и кивала с такой искренней, такой взрослой серьезностью, что дочь расправила плечики и засияла. Она шутила с Мариной, и моя жена рассмеялась – легко, непринужденно. Вика владела пространством. Она создавала ту самую сказку, в которую все так отчаянно хотели верить. Она была идеальной Снегурочкой. И только я, скрестив руки на груди, видел другое. Видел отражение огней гирлянд в ее глазах, когда она на секунду отрывала взгляд от детей и бросала его на меня – быстрый, оценивающий. Видел, как кончик ее языка на мгновение касается уголка губ – старый, знакомый жест задумчивости. Я помнил вкус этих губ. Помнил их влажную жару. Помнил запах ее кожи, смешанный с дешевым шампанским и пылью лестничных клеток.
И пока она водила с детьми хоровод вокруг елки, я мысленно переносился на пять лет назад. В тесный лифт. В холодный подъезд. В ее хриплый шепот: «Выеби меня». Я чувствовал призрачное жжение на ладонях, память о том, как они сжимали ее бедра. Стыд и дикое, неудержимое влечение перемешались во мне в один тяжелый, греющий комок под ребрами.
Представление закончилось. Дети, счастливые и возбужденные, не хотели отпускать волшебников. Мы, взрослые, улыбались, благодарили. Молодой Дед Мороз что-то неловко бормотал. Вика сияла, прощаясь, как прощается настоящая сказка – обещая вернуться в следующем году. Марина сунула им в руки конверт с деньгами, они отказались от предложенного чая. И вот они уже в прихожей, накидывают свои уличные куртки поверх костюмов.
Похмельный синдром