Она поправила одежду, снова надела перчатку, будто ничего и не было. А я стоял, все еще прислонясь к стене, с расстегнутой ширинкой, с бешено стучащим сердцем, с головой, полной только одного: образа ее опущенной головы и влажного рта на моем члене. Работа, дети, подарки – все это отступило куда-то на миллиард километров. Осталась только она. Ее похоть. Ее «блядство», как она сама, вероятно, это называла про себя. И моя абсолютная, животная готовность идти у нее на поводу куда угодно.
Отработать тот вызов было пыткой. Каждое мое слово, каждый жест давались через силу. Я чувствовал себя опустошенным и одновременно переполненным до краев. Во рту стоял привкус её помады и моего же возбуждения. Дети казались размытыми пятнами, их голоса — далеким гулом. Я механически улыбался, басил, раздавал подарки, но всё моё существо было приковано к ней, к Вике.
А она… Она была невозмутима. Как по волшебству, с её лица исчезли следы нашей грязной импровизации в подъезде. Она снова сияла, звенела голосом, была идеальной Снегуркой. Только её глаза, когда они на секунду ловили мои, выдавали её. В них горел тот же огонь, что и в лифте, — огонь азарта, власти и неутолённой, зрелой похоти. Она делала это нарочно. Играла со мной. Показывала, кто здесь главный волшебник на самом деле.
Когда мы наконец выбрались из той квартиры, нас снова проводили бокалом шампанского. Мы чокнулись с хозяевами, улыбаясь, и выпили почти залпом. Алкоголь ударил в голову, смешавшись с адреналином и остатками животного удовлетворения. Дверь закрылась. Мы стояли в пустом холле этажа. Тишина оглушала после детского гама.
Не говоря ни слова, Вика схватила меня за руку и потащила к лифту. Её пальцы в ажурной перчатке сжимали моё запястье так сильно, что было больно. Как только дверцы лифта сомкнулись, она набросилась на меня.
Этот поцелуй был ещё более голодным, ещё более отчаянным, чем первый. В нём не было уже никакой исследовательской нежности, только чистый, нефильтрованый голод. Мы грызли друг другу губы, наши языки сплетались в отчаянной борьбе. Мои руки в варежках залезли под её пуховку, сжали её бока через тонкую ткань платья, пытаясь впиться в плоть. Её руки лазили по моей спине, спустились ниже, сжали мои ягодицы через кафтан, прижимая к себе так, что я почувствовал, как снова, почти мгновенно, начинает набухать и твердеть между ног.
— Ты… ты совсем сумасшедшая, — прохрипел я, отрываясь от её рта, чтобы перевести дыхание.
Она прижалась лбом к моей бороде, её глаза блестели в полумраке кабины.
— Молчи, — просто сказала она, и её рука нащупала ширинку, надавила ладонью на уже твёрдый бугор. — Молчи и делай, что говорю. Ты же хочешь?
Я мог только кивнуть, захлёбываясь собственным желанием. Лифт ехал вниз, к выходу, к следующему адресу, к следующей порции этой изматывающей, сюрреалистичной сказки. Но реальностью в эту секунду были только её губы, её руки и бешеный стук сердца.
Мы сели в такси. Водитель, привыкший уже к нашему виду, молча повёз по следующему адресу. Мы сидели на заднем сиденье, не касаясь друг друга, но пространство между нами вибрировало от невысказанного. Я смотрел на её профиль, на то, как она кусает свою опухшую от поцелуев нижнюю губу. Она чувствовала мой взгляд и поворачивалась, чтобы встретить его — долгим, оценивающим, обещающим. Ни слова. Только это молчаливое соглашение, от которого кровь стучала в висках.
Новый адрес. Новый подъезд, пахнущий жареной рыбой и ёлкой. Новые дети – мальчик-подросток, уже почти не верящий в чудеса, и маленькая плакса-девочка. Мы отработали на автомате. Мои реплики звучали глухо,
Отдых на даче.