как из бочки. Вика снова несла на себе всё представление, её смех звенел фальшиво только для моего уха. Я видел, как её взгляд постоянно возвращается ко мне, как она на секунду задерживается рядом, чтобы её бедро коснулось моего. Это был тайный, порочный ритуал на виду у всех.
И вот мы снова на пороге. Снова благодарности, снова бокал какого-то сладкого, липкого игристого вина. Мы выпиваем его, почти не чувствуя вкуса. Прощаемся. Дверь закрывается.
Мы остаёмся одни в узком, слабо освещённом коридоре. Звук щелчка замка будто даёт старт. Я оборачиваюсь к ней, готовый снова задохнуться в поцелуе, но она делает шаг назад. Её глаза, блестящие и тёмные, смотрят на меня без тени улыбки.
Она подходит так близко, что я чувствую её дыхание на своей шее, над воротником колючего кафтана. Её губы почти касаются моего уха, и она шепчет. Тихий, хриплый, безоговорочный приказ, от которого у меня подкашиваются ноги:
— Выеби меня.
Два слова. Прямых, грубых, лишённых всякой романтики. И в них — вся суть этой ночи, всей этой игры. Это не просьба. Это констатация факта. Констатация моего желания и её власти.
Она не ждёт ответа. Она снова хватает меня за руку и ведёт не к лифту, а к тёмному пролёту лестницы, ведущей вниз, в технический этаж или просто в слепую бетонную нишу между этажами. Здесь пахнет сыростью, пылью и старыми сигаретами. Единственный источник света – тусклый зарешечённый люк где-то сверху.
Здесь, в этой бетонной клетке, она наконец сбрасывает маску. Её движения резки, полны нетерпения. Она отстраняется от меня, её взгляд приказывает: смотри.
Она поворачивается спиной, смотрит на меня через плечо. Её руки скользят по бёдрам, поднимают серебристый подол короткого платья. Медленно, нарочито медленно, обнажая сначала бледные, упругие бёдра в ажурных колготках, затем — кружевной край чёрных трусиков, которые кажутся дико неприличными под этим невинным костюмом. Она задерживает платье на талии одной рукой, а другой стягивает трусики вниз. Не до конца, не снимая, а лишь до колен, обнажая гладкую, белую кожу ягодиц и смутную тёмную щель между ними. Она наклоняется вперёд, упирается ладонями в холодную, шершавую бетонную стену, выгибая спину. Этот изгиб, эта поза полной доступности в грязи подъезда, в её дурацком костюме, — это было самое развратное, самое возбуждающее зрелище в моей жизни.
— Ну же, — бросила она через плечо, и в её голосе слышалась уже не терпящая возражений власть, а нетерпение, смешанное с просьбой. — Не заставляй Снегурку мёрзнуть.
Я не заставил. Мои пальцы дрожали, когда я торопливо расстёгивал пояс, ширинку, с трудом стягивал штаны и нижнее бельё до середины бёдер. Холодный воздух ударил по оголённой коже, но жар внутри был нестерпим. Я прижался к её спине, чувствуя под тонкой тканью платья тепло её тела. Одной рукой я обхватил её за талию, притягивая к себе, другой нащупал её влажное, горячее лоно. Она была уже готова, мокрой от желания. Она издала короткий, сдавленный стон, когда мои пальцы скользнули между её половых губ.
Я не стал больше ждать. Направил свой член, твёрдый, как сталь, налитый кровью и пульсирующий, к её входу. И одним мощным, долгим толчком вошёл в неё.
Она вскрикнула — не от боли, а от захлёстывающего её наслаждения. Её тело напряглось, затем подалось навстречу. Она была узкой, невероятно тёплой и обжигающе влажной внутри. Я замер на секунду, захлёбываясь ощущениями, глотая её запах, смешанный с запахом пыли и дешёвого шампанского. А потом начал двигаться.
Это не было любовью. Это было яростное, жадное, почти злое совокупление. Я вгонял себя в неё с силой, от которой
День рождения жены.