Романова шептала сверху — громче, так, чтобы слышали подростки, но как будто невзначай:
— Алёна Игоревна, вы там не устали? Может, вам помочь? В фильме героиня тоже стонала, когда её растягивали...
Капищев заржал — громко, но нервно, покраснев до ушей. Сизов фыркнул, но плечи тряслись. Варя Шипилова сжала губы и тихо сказала:
— Ольга... прекрати...
Романова улыбнулась — невинно, как будто просто пошутила:
— Я просто спрашиваю мнение учительницы. Алёна Игоревна, вы же не обиделись?
Нога продолжала двигаться — медленно, ритмично, доводя Алёну до предела. Алёна чувствовала, как оргазм подкатывает — горячий, невыносимый, унизительный. Она пыталась сдержаться, сжимала мышцы, кусала кулак до крови, но тело предавало. Волна накрыла — тихо, беззвучно, но мощно. Алёна задрожала всем телом, слёзы хлынули сильнее, влага потекла по бёдрам. Она кончила — прямо под столом, на глазах у всех, но никто не видел. Только Романова знала.
Романова убрала ногу и сказала невинно, громко:
— Алёна Игоревна, вы там не упали? Вставайте, пол уже чистый.
Алёна медленно поднялась — ноги дрожали, халат прилип к мокрым бёдрам. Она села на стул, опустив глаза, чувствуя, как все смотрят — кто с неловкостью, кто со смехом, кто с возмущением. Романова улыбнулась лукаво и тихо, только для неё, добавила:
— Хорошая девочка.
Алёна сидела за столом, опустив глаза в чашку с остывшим кофе. Руки всё ещё дрожали — она сжимала кружку так сильно, что костяшки побелели. Тело помнило каждое движение ноги Романовой под столом: давление, ритм, волну, которая прошла по позвоночнику и заставила её кончить тихо, беззвучно, но невыносимо стыдно. Влага между бёдер всё ещё была горячей, халат прилипал к коже, а запах мочи и возбуждения казался ей громче любых слов. "Они ничего не знают... но Романова знает. Она видела, как я дрожала. Как я кончала. Как я сломалась. И теперь она играет... зачем? Почему она не оставит меня в покое?" Мысли кружились в голове, разрывая её на части, заставляя чувствовать себя пустой оболочкой, которую можно использовать снова и снова. Стыд был таким густым, что дышать было больно — каждый вдох напоминал: ты не учительница. Ты игрушка. Ты ничто.
Романова сидела напротив — спокойная, расслабленная, помешивала ложечкой в своей чашке. Она улыбалась невинно, как будто ничего не произошло, но взгляд её был цепким, лукавым, как у кошки, которая знает, где спряталась мышка.
Беркут вернулась из туалета, села на своё место и сразу начала:
— Фролова, кофе уже остыл. Вы хоть что-то сделали полезного? Или опять только сидите с кислым лицом?
Алёна подняла голову, попыталась улыбнуться:
— Простите, Маргарита Викторовна... сейчас подогрею...
Но Романова вдруг хлопнула в ладоши — звонко, весело, привлекая внимание всех.
— Ой, ребята, давайте поиграем! — сказала она громко. — Пока завтракаем — каждый расскажет, что ему снилось ночью. Это же так интересно! Кто первый?
Капищев сразу ухмыльнулся:
— Я первый! Мне снилось, что я на тачке гоняю, а потом...
Романова послушала, посмеялась, потом кивнула Лёше:
— Виноградов, твоя очередь.
Лёша покраснел, пробормотал что-то про экзамены и уткнулся в телефон.
Потом очередь дошла до Алёны.
Романова повернулась к ней — медленно, с той же вежливой, почти заботливой улыбкой, с какой обычно задаёт вопросы на уроке литературы.
— Алёна Игоревна... а вам что снилось? — спросила она тихо, но так, чтобы слышали все. — Вы ночью стонали... я слышала. Может, вам приснился какой-то сон... неприятный? Или, наоборот, очень приятный?
Голос её был ровным, спокойным, как будто она действительно беспокоится о самочувствии учительницы. Но каждое слово падало на Алёну, как раскалённый воск. "Стонала...
Ася