Но было чего стесняться. Каждое ее движение было откровением. Когда она нагибалась к духовке, рубашка задиралась, открывая полную округлость ягодиц. Когда она тянулась к верхней полке, грудь выпячивалась вперед, и сквозь тонкую ткань ясно проступали темные круги сосков.
Я сидел за столом, уставившись в тарелку, чувствуя, как горит лицо. Она села напротив, положила ногу на ногу.
«Ну что, как тебе наша деревенская жизнь? Не скучно?»
«Нет... — пробормотал я. — Интересно».
«Вижу, что интересно, — она улыбнулась, отхлебывая кофе. — Глаза-то у тебя куда смотрят».
После завтрака она объявила:
«Сегодня день банный. Буду мыться. А ты можешь почитать в саду. Или... можешь помочь. Воду подогреть, веники замочить. Если не боишься».
Последнюю фразу она сказала с вызовом.
Я боялся. Но пошел «помогать». Баня стояла в глубине сада, старая, бревенчатая. Она велела мне поддать пару, пока она раздевается. Я колотил по раскаленным камням водой, слушая за стеной шелест одежды. Потом дверь приоткрылась, и оттуда повалил густой пар.
«Веник подай! И не смотри так испуганно. Я не съем».
Я вошел в предбанник, затянутый паром. Она сидела на полке, и сквозь белую пелену я видел лишь смутные очертания ее тела: белизну кожи, темные пятна волос. Она протянула руку за веником, и ее пальцы на секунду сомкнулись на моем запястье. Кожа была скользкой и обжигающе горячей.
«Спасибо, племянник. Можешь идти. Или... остаться. Если интересно, как правильно париться».
Я остался. Прислонился к притолоке, стараясь дышать ровно. Она парила себя, и каждое движение было медленным, почти ритуальным. Потом она легла на живот, вытянувшись во всю длину.
«Спина затекла. Помоги, Саш. Похлопай веничком. Только не сильно».
Я взял веник и, дрожа от волнения, начал легонько похлопывать ее по спине, потом по ягодицам, по бедрам. Под паром и жаром ее кожа становилась розовой, упругой.
«Ниже... — прошептала она. — По ногам... Да, вот так...»
Я выполнял, чувствуя, как мир сужается до этого жаркого помещения, до запаха дубового листа и ее влажной кожи. Потом она перевернулась на спину. И я увидел ее полностью. Впервые в жизни я видел обнаженную взрослую женщину так близко. Грудь, живот, лоно — все было открыто, без тени стыда. Она лежала, прикрыв глаза, и улыбалась.
«Все в порядке, племянник? Не упади в обморок».
«Я... я все», — выдавил я.
«Тогда иди. Дай мне одеться».
Вечером того дня мы сидели на веранде. Она была в одном из своих полупрозрачных халатов.
«Тебе, наверное, странно, — начала она без предисловий. — Почему я так. Живу одна. Хожу так. Потому что я устала, Саша. Устала от притворства. От того, что нужно быть «как все». Мой брак был ошибкой. Эта деревня — не ссылка, а убежище. Здесь я свободна. Могу быть собой. И мне нравится, когда на меня смотрят. Как на женщину. Даже если этот взгляд — твой».
Она посмотрела на меня, и в ее глазах была странная смесь грусти и вызова.
«Ты мне нравишься, знаешь ли. Не как племянник. Как... зритель. Твой взгляд честный. Голодный. В нем нет осуждения, как у остальных родственничков».
«А что в нем есть?» — осмелился я спросить.
«Любопытство. И предвкушение. Ты ждешь, что будет дальше. И я жду».
Часть 3: Ночной экспромт
Через два дня я окончательно потерял покой. Она, казалось, только этого и ждала. Она «забывала» закрыть дверь в спальню, когда переодевалась. «Случайно» задевала меня грудью, проходя мимо. Ее прикосновения стали чаще, дольше.
Как-то вечером, когда я читал на диване, она подошла и села рядом, поджав под себя ноги. Ее халат распахнулся, обнажив бедро.
«Что читаешь?» — ее пальцы коснулись обложки моей книги, скользнули по моей
Воспоминание 23-я часть