участилось её дыхание, как расширились зрачки от возбуждения. Катя выглядела невероятно соблазнительно — уязвимая и желанная одновременно. Её руки лежали доль тела, пальцы слегка подрагивали от напряжения. Я подошёл ближе, наслаждаясь видом её полностью раскрытого тела. Её соски были твёрдыми, а между ног виднелась влажная дорожка, свидетельствующая о её возбуждении. Она была готова для меня, полностью и безоговорочно.
В таком положении все дырочки Кати, рот, влагалище и анус, были на одном месте, и она не могла мне помешать их содомировать.
— Ты помнишь, в чём ты провинилась? — спрашиваю я.
Её глаза широко открыты, прикованы ко мне. Губы приоткрыты. Она сглатывает.
— Да, — ответила Катя. — Я спрятала от тебя свои нижние дырочки.
— Правильно, — говорю я, и моя ладонь уже опускается на её правую ягодицу.
Шлёп! Звук резкий, гулкий. Её тело вздрагивает, напрягается. На бледной коже мгновенно проявляется красный отпечаток моей руки. Я наношу второй удар, по левой ягодице.
Шлёп! Она скулит, коротко, вполголоса.
— Твои... — Шлёп!
— Дырочки... — Шлёп!
— Всегда... — Удар по правой.
— Должны быть... — Удар по левой.
— Доступны... — Ещё один, сильнее.
— Для меня... — Последний шлепок, и её задница горит ровным, алым румянцем.
Она тяжело дышит, изогнувшись. Слёзы блестят на ресницах, но она не плачет. Она принимает.
Я опускаю руку, провожу ладонью по разгорячённой коже её ягодиц. Она вздрагивает от прикосновения.
— Никаких брюк, шорт и колготок, — говорю я медленно, чётко, чтобы каждое слово вбилось. — Трусы можешь носить только во время месячных. Понятно?
Катя делает глубокий, дрожащий вдох. Выдох вырывается из неё со всхлипом.
— Понятно.
Я киваю. Но одного понимания мало. Нужно закрепить урок. Врезать его в плоть и в память.
— А это. Для долгой памяти, — говорю я и поворачиваюсь к чемодану. Моя рука находит гладкую, тяжёлую рукоять. Плеть-семихвостка. Тонкие, гибкие кожаные полоски свисают как щупальца.
Я вижу, как Катя следит за моими движениями. Вижу, как расширяются её глаза. Но она не отводит взгляд. Подхожу к ней сбоку. Провожу кончиками хвостов по её заднице. Она ёжится, кожа покрывается мурашками.
— Считай, — приказываю я.
Замахиваюсь. Плеть со свистом рассекает воздух.
Щёлк!
Тонкие полоски впиваются ей в плоть одновременно. На румяной коже появляются чёткие, алые полоски.
Один! — выкрикивает она, голос сдавленный.
Второй удар. Точнее, жёстче. Полоски пересекают первые.
— Два! — Катька пытается дёргаться, но браслеты и ремешок держат её. Она может только принять это. Принять и посчитать.
— Три! Четыре! Пять! — Она кричит всё громче. С каждым ударом тело бьётся в мелкой дрожи. Я вижу, как её киска течёт. Прозрачные, липкие нити тянутся от разбухших розовых губ и капают на простыню. Боль смешивается с возбуждением, и её тело реагирует на это дикое сочетание, предательски готовясь к наслаждению.
— Шесть! Семь! Восемь! — Кожа на ягодицах и верхней части бёдер теперь испещрена сеткой красных полос. Некоторые из них начинают чуть припухать. Она уже не кричит, а стонет, низко и непрерывно.
— Девять! Десять! — Последний удар. Самый сильный. Плеть смачно хлопает по самой чувствительной, нижней части её ягодиц, почти у самой щели. Катя взвывает, её тело выгибается в тщетной попытке бегства.
Тишина. Только наше тяжёлое дыхание.
Я откладываю плеть. Подхожу к чемодану. Выбираю два зажима — маленькие, но с серьёзными зубцами. Потом беру несколько чёрных восковых свечей и зажигалку.
— А теперь нужно всё это закрепить, — говорю я, возвращаясь к ней. — Зажимами. И запечатать воском.
Я захватываю её левый сосок пальцами. Он твёрдый как камень. Катька ахает, когда холодный металл зубцов смыкается вокруг нежной плоти. То же самое с правым соском. Она смотрит
Друг брата