или тигрицы подбежала к двери и увидела гарцующего без равновесия Геннадия с красным от холода лицом. От рыжего бородатого мужчины исходил ядовитый запах водки. Федор с ненавистью разглядывал подвыпившего отца, нарушающего семейную идиллию.
Мама, строго разглядывая его сквозь свои линзы, подбоченившись с металлическим хладнокровием, спросила:
– Опять с этим Денисом напился? Забыл, что кому-то обещал не бухать? – с треском лопающихся пружин произнесла женщина.
– А я му-ужик в до-оме. Че хочу... то-о и делаю. Тем бо-олее... всем! пле-евать на меня. Жена ненавидит, сын не замечает... Дайте пройду, – медленно проговаривал, съедая слоги, отец, смотря на Федора, стоящего за матерью. – Федька, готовь сраку, щас хуярить буду тебя.
– Входи давай... Срака, – произнесла женщина.
– Ты тоже давай, снимай... – схватив мать за талию, произнес отец, заметив, как уголки губ Риммы стянулись в узел, а брови сжались от злобы. Отец, поняв, что переборщил, оставил жену в покое и произнёс:
– Всё! Отстаньте от меня, – проговорил мужчина и медленно сполз по стенке, сокрушая своим телом и руками обувь в прихожей на полке.
Римма повернулась к сыну и требовательно попросила:
– Помоги его отнести в кабинет.
– В кабинет?
– Конечно, не буду же я спать с этим в одной кровати.
Федор взял отца за левую сторону, Римма за правую.
– Давай, потащили, – произнесла женщина, но так и не смогла дотащить мужчину, грохнувшись вместе с ним на пол. – Ублюдок! Всю жизнь мне испортил! Козёл!
– Что с ним делать? – спрашивал подросток, чувствуя, как сонная лощина спускается и наваливается на его лицо.
– Куда куда?! Пусть отсыпается... Свинья! – грубо ответила мама, взяв полотенце с вешалки у прихожей. – Иди спать, я в душ!– крикнула женщина, не повернувшись.
Лежащий рядом отец, схватив ногу сына, прижался слегка и сонно произнёс:
– Феденька, миленький... Папа тебя любит, – сказал мужчина, сжимаясь в клубок.
Парень с досадой в сердце от едва надвигающегося второго поцелуя и усталости от конфликтов с лёгкостью атлета снял свои шмотки и без каких-либо проблем упал на кровать, провалившись в сон на два часа.
Провалившись в сонный кратер, Федор не видел ничего. Лишь тёмно-лиловый цвет в пространстве разрастался сотнями тысяч вселенных, превращаясь в большое Ничто.
Там, в глубинах его собственного бессознательного, в этом океане забытых, выкинутых, как изгои, воспоминаний произрастал лишь один образ. Его сила была сильнее всего на свете для Федора. Безликий, но божественный, взятый с самых глубин нашей истории, силуэт женщины. Матери. Он разрастался, расползался на маленькие силуэты и обрастал новым Ничто.
Эта притягательная лощина, по которой летала бездыханная душа мальчика, заряжала его новой энергией мира.
Внезапно яркий свет, там, в далеке, словно солнце, окутал эту плотную атмосферу любви. Яркие блики разрастались всё сильнее и сильнее, пока не взорвались ядерным маревом в бессознательном юноши, и он не проснулся.
– Что-то случилось, мам? – приподнимаясь, спросил Федор, прикасаясь сквозь сон своими руками к её плечам и ощущая мягкий бархатный халат, от которого исходил травянистый запах крема.
– Да нет... Просто... Одна спать боюсь. Ты... не составишь мне компанию? – спросила мама, как бы ожидая ответа собственного сына.
– Конечно, – проглотил парень, слезая с тёплой, нагретой кровати, держа горячую руку матери и ступая хвостиком за ней под одеялом темноты.
Он шагал, не понимая до конца, куда его ведут тернии судьбы.
В полусонном состоянии парень впервые зашёл в родительскую спальню не за таблетками от головы и не за
Порядочные тоже изменяют