Бежевые стенки встречали юношу тёплой добротой и нежностью. Рядом с большой красной кроватью стояли два торшера, мелькающие интимным оранжевым сиянием.
– Ложись, милый мой, – произнесла Римма, закрывая окно напротив входа, и разделась, оставшись в белом кружевном белье, которое скакало на теле красотки страшным пламенем страсти.
Прямоугольные трусики элегантно врезались в крупные спелые бёдра, стягивая их, как две сочные ягоды в саду. На её роскошной груди сидел белоснежный бюстгальтер, ставший стражником её прекрасного тела. Два небольших, но упругих холмика с небольшим, но эротическим вырезом манили взгляд юного путешественника.
Оставив лишь один включённый торшер, рыжеволосая женщина сняла очки и с каким-то чувством радости поцеловала юношу в щеку.
– Спасибо тебе, милый, – начала Римма.
– Да не за что... Мам, – сквозь сон произнёс сын, развернувшись лицом к матери.
Её рыжие локоны падали прямо на его личико, окутывая вишнёвыми порами голову.
За окном царила тишина.
Хрупкая девочка внезапно вышла из тела суровой женщины и обняла рукой лицо мальчика.
– Ты такой смешной, – проговорила Римма, поглаживая его по лицу. Её взгляд буквально растворялся в нём.
– А ты такая красивая, – проговорил, засыпая, Федор, осмелев из-за хмеля сна.
Рыжая женщина улыбалась странной, очень личной улыбкой.
– Есть ли какая-нибудь девочка, которая тебе нравится в классе? – подмигнула рыжая дама, приблизившись своим телом ещё ближе. Настолько, что чашечки её прекрасного лифчика можно было почувствовать плечом.
– Что? – спросил Федя, откинувшись на грудь матери.
– Ну, есть девочка, которая тебе нравится?
В прожилках светлых воспоминаний мелькнула только одна девочка, которую мама тоже очень хорошо знала.
– Нет, – сказал Федор.
– Нет? Ни одной?
– Ни одной, мам. – Повисла неловкая пауза. – Только ты, – сказал сын, будто рискуя и не зная, к чему это приведёт.
Римма засмеялась.
– Вот и правильно. В нашем... моём доме есть только мы, правда?
– А как же папа? – спросил Федор, жалея его даже несмотря на случившееся.
– Ты его видишь сейчас? – обвела взглядом полутемную комнату. – Нет? Оставь свою сентиментальность, родной, для тех, кто понимает тебя лучше всех. – Её рука нежно гуляла по мягкому телу мальчика под одеялом, точно гуляющий по лесу турист. – Всю жизнь я была его рабыней, которой он один раз воспользовался, практически сбежав с тонущего корабля, – строгим голосом говорила Римма, глядя прямо в Федора. В его душу.
– Корабля? – недоуменно спросил мальчик, ощущая, как тепло маминых длинных ног окутывает его ступни.
Её волосы можно было есть, они ласково сбегали по её плечу и падали прямо на его лицо, оставляя линию ароматной вишнёвой свежести.
– Как только появился ты, он хотел оставить нас. Тогда я думала – это конец... – тихо рассказывала мама. – Хотела... руки на себя наложить... – Дура, – добавила Римма сквозь усмешку. – Твоя бабушка остановила. Заставила этого жлоба и неудачника стать моим мужем. И вот... – вспоминая, разглядывая тёмный потолок, продолжала она. – Я беременная держу его за руку, мы гуляем по парку, и мне кажется, что жизнь ещё заиграет новыми красками.
—Стану я певицей, на которую будут молиться, – что, кстати, правда, – улыбнулась Римма и при этом ещё таинственно коснулась рукой резинки трусов Федора.
Мальчишка уже почуял, как что-то бурное накатывало внизу. Пот стекал океаном по телу, а любопытная рука женщины скользила по нижним рёбрам, словно в поисках удовольствия.
В полутьме, под оранжевой еле уловимой линией света, подросток видел мечтательное лицо матери, её уголки губ были широко раскрыты, а брови, как шторка, подняты вверх,
Хозяюшки-2