мокрые дорожки и блестели, как чёрный мокрый шёлк, обрамляя распаренную, сокращающуюся в судорогах розовую щель.
Она лежала на спине, ноги широко разведены, так что вся её промежность была выставлена напоказ, как на витрине. Мир сузился до одного ощущения: горячего, шершавого, невероятно живого языка, который вторгался в неё снова и снова.
Каждый глубокий толчок внутрь — это был не просто звук, а целая волна: ХЛЮП! — громкий, влажный, неприличный, как будто кто-то с силой вгоняет руку в переполненную жидкостью ёмкость. Она чувствовала, как толстый язык раздвигает стенки внутри, проходит по самым чувствительным местам, а потом резко выскальзывает — и сразу же раздаётся сочное, похабное ЧМОК! ЧАВК! — как будто пасть пса специально обсасывает её губы, причмокивая, смакуя каждую каплю. От этого звука по телу Вики пробегала дрожь стыда и дикого возбуждения одновременно — она сама слышала, какая она мокрая, какая развратная, как громко чавкает её собственная пизда под собачьим языком.
Правая рука Толика сама скользнула вниз. Пальцы дрожали, пока расстёгивали ширинку. Когда член наконец вырвался наружу — багровый, вздувшийся, мокрый от предсемени, с проступившими жилами и блестящей головкой — Толик выдохнул низкий, хриплый стон облегчения. Он обхватил крепко, почти до боли, и начал двигать рукой в такт собачьему языку: когда Барон загонял его глубоко внутрь, Толик сжимал кулак и тянул кожу вниз, обнажая головку до предела; когда пёс длинно проходил по клитору, большой палец скользил по уздечке, и по позвоночнику пробегала дрожь, от которой стучали зубы.
— Ебаная горячая шлюха... — шипел он сквозь зубы, не отрывая глаз от жены, голос дрожит от дикого кайфа, — как тебя вылизывает... как суку на случке...
Он не боялся, что жена обидится. Она всегда любила, когда во время секса он переходил на грубый, грязный язык. Эти слова действовали на неё как афродизиак: стоило ему назвать её шлюхой, блядью, течной сучкой — и она сразу становилась ещё мокрее, ещё податливее, ещё отчаяннее просила глубже, сильнее, жёстче. Толик ускорил руку, дыхание стало тяжёлым, прерывистым.
— Кончай, шлюшка... покажи Барону, какая ты течная... как тебе нравится быть его сучкой...
Удовольствие накатывало волнами — невыносимо сладкое, липкое, как мёд, смешанный с ядом. Это была не просто похоть. Это была самая постыдная, самая сладкая эйфория в его жизни: видеть, как собака трахает языком его жену, и знать, что он сам сейчас кончит от одного этого зрелища, даже не прикоснувшись к ней.
Барон был в раю. С того момента, как его морда оказалась между раздвинутых бёдер, весь мир сузился до этого горячего, мокрого, бешено пахнущего источника. Ноздри раздувались, жадно втягивая густой мускусный запах возбуждённой женщины, смешанный с собственной слюной и лёгкой звериной «псиной». Он фыркал, тихо поскуливал от нетерпения, когда на миг отрывался, чтобы вдохнуть ещё глубже, и тут же нырял обратно. Хвост хлестал из стороны в сторону так яростно, что задница раскачивалась. Иногда, когда Вика особенно сильно дёргалась или кричала, Барон отвечал низким, довольным, почти мурлыкающим рычанием, будто говорил Вике: «Твоя пизда лучше любой собачьей суки в тысячу раз. Эта хлюпающая пизда, горячая, мокрая щель, которая чавкает, хлюпает и течёт теперь моя. Ты моя течная сука. я буду лизать тебя каждый день и ты забудешь хуй Толика. Твоя пизда будет помнить только мой язык, мой запах".
Толик наклонился ближе, губы растянулись в похотливой, торжествующей ухмылке. Голос сел до хриплого шёпота:
— Лижи, парень... лижи хорошенько... вкусная пизда у сучки, правда? Давай, глубже... она вся течёт для тебя, Барон... высоси её всю... вылижи до самой матки.
Трусики для любимой