кожа», а соски затвердели до боли, став похожими на пуговицы. Каждая частица её тела сжалась от ужаса и экстаза. Ветер лизал её голые бедра и живот, напоминая о том, что на ней нет ни одной нитки одежды.
— Вернись! Открой дверь! Сука! Гад! У меня же всё синее станет! — нылa она, дрожа как осиновый лист и прижимая руки к груди в тщетной попытке согреться. Но при этом, где-то в глубине, в животе, поднималось дикое, пьяное тепло от осознания своего позора. Её киска, стянутая ремнем, пульсировала, смешивая страх с возбуждением. Она стояла голая на морозе, перед всем миром, и это было чертовски возбуждающе, даже несмотря на то, что ноги начинали терять чувствительность от снега.
Но несмотря на причитания Верки, Игорь твердо повел её, держа под руку, через двор и подальше от здания, которое пока ещё закрывало их от ветра. На улице, как и рассчитывал Игорь, в это время никого не было. Только редкие фонари, завывающий ветер, снежинки в морозном воздухе и ощущение, что весь мир замер или замерз до утра, в снежной мгле и метели.
Пока они шли через двор, Верка, уже не на шутку напуганная, жаловалась и всё время оглядывалась. Ей было страшно. Она боялась, что её увидят знакомые в таком виде — голую, замерзшую, толкаемую через двор непреклонным Игорем.
— Вот ведь гад, а, — гневно думала про себя Верка, дрожа от холода и страха. — Ну, я ему отомщу! Я ему потом такое устрою...
Игорь вел Верку всё дальше от дома. Он в тайне любовался её узкой красивой талией, её стройными ножками, её подвижной шеей, когда она дергалась, пытаясь вывернуться из его рук. Впрочем, Игорь не был законченным садистом. Он по-своему любил свою Верку и не собирался причинять ей серьёзного вреда. Он заранее прикинул, сколько она может продержаться на улице в такое время, и решил, что ничего страшного не будет, если она и померзнет чуточку.
Там находилось узкое, замкнутое пространство, образованное торцами кирпичных строений, стоящих вплотную друг к другу. Это место было освещено лишь одним, тусклым фонарем на бетонном столбе, свет которого падал на засыпанный снегом асфальт.
Игорь знал это место с детства. Именно здесь, за этими гаражами, они с товарищами в школьные годы прятались от учителей и родителей, тайком курили и обсуждали свои мальчишеские дела. Тогда это казалось тайным убежищем, а теперь он превратил его в место для наказания своей жены. Здесь было тихо, глухо, и ни один случайный прохожий, даже если бы и оказался во дворе, не смог бы увидеть их за углом. Игорь остановился, жестом указывая Верке, чтобы она зашла в этот узкий заснеженный коридор, под холодный желтый свет фонаря.
— Ну, что теперь? — остановившись под фонарем, хихикнула Верка. Алкоголь, всё еще бурлящий в крови, придал ей храбрости.
Холод, конечно, был зверский. Мороз щипал кожу, словно тысячи крошечных иголок, вгрызаясь в голые плечи, живот и бедра. От ледяного воздуха Верка покрылась мурашками, которые бежали по её телу волной за волной. Губы потеряли чувствительность и начали деревенеть, а нос, щёки и уши горели алым румянцем от обморожения. Ей казалось, что даже ресницы намерзают и слипаются. Ноги, стоящие на снегу, уже почти не чувствовали холода, заменяя его странным, неприятным онемением, которое поднималось выше к лодыжкам.
Но в этот момент адреналин и дикое, извращенное возбуждение пересиливали и страх, и стужу. Пульс бился где-то в горле, в голове шумело, и между ног, под туго натянутым кожаным ремнем, пульсировало жаркое, влажное желание. Верка чувствовала себя свежей, настоящей, выставленной
Неожиданность