по ее щекам, Илья это ясно увидел, покатились слезы. Но это не были слезы горя. Ее лицо выражало что-то иное — крайнюю степень переполняющего ее чувства. — Я не могуу! Он там... он такой большой... всю насквозь...
Петр Павлович в ответ лишь глухо крякнул, удовлетворенно, и ускорил движения. Теперь он двигался уже увереннее, быстрее, его бедра шлепались о ее плоть с мягкими, влажными ударами. Звуки стали громче: хлюпанье, сопение, прерывистое дыхание. Стоны Натальи, несмотря на его просьбы, уже не получалось сдерживать: протяжное, низкое «ооооо», сдавленное «ааах» при каждом его глубоком входе, короткие, всхлипывающие выдохи. Она обвила ногами его поясницу, притягивая его к себе еще ближе, ее пятки уперлись ему в спину.
Они двигались так несколько минут, и комната наполнилась этой странной, животной музыкой. Потом дед приподнялся выше, упираясь прямыми руками в матрас по бокам от ее тела. Он замедлил темп, и с громким, сочным, откровенно влажным звуком вынул из нее свой блестящий, покрытый слизью член. Он стоял по-прежнему твердо и угрожающе. Наталья бессильно опустила ноги на кровать, ее живот и внутренняя поверхность бедер были влажными, лоснящимися.
— Переворачивайся, — скомандовал Петр Павлович отрывисто, но без злобы. Голос его был хриплым от напряжения. — Зад ко мне. Живо. Хочу по-другому.
Она, не говоря ни слова, лишь кивнула, послушно перекатилась на живот. Ее большая, круглая попа, белая и упругая, приподнялась в воздухе. Она уткнулась лицом в подушку, сгребя ее под себя руками, скрыв лицо. Петр Павлович встал на колени позади нее, между ее раздвинутых ног. Он взял себя за основание члена, потянул кожу, направил темно-лиловую головку к ее сжатому, влажному от предыдущего акта отверстию и, прицелившись, одним уверенным, сильным движением вошел в нее сзади.
Наталья громко, сдавленно вскрикнула в подушку, ее тело вздрогнуло от удара, спина выгнулась. Илья снова услышал те же хлюпающие, шлепающие звуки, но теперь они были глуше, ритмичнее, словно кто-то хлопал мокрыми ладонями. Дед взял ее за широкие, мягкие бедра, его узловатые пальцы впились в плоть, и задвигал ими быстрее, задавая новый, более энергичный ритм. С каждым его мощным толчком ее тело подавалось вперед по кровати, а попа отпрыгивала
назад, принимая его в себя полностью.
— Ах, какая же ты шлюшка, Наташка, — сказал Петр Павлович, его дыхание стало прерывистым, свистящим, как у паровоза. Он приостановился на секунду и шлепнул ее ладонью по ягодице — звонко, сочно, с явным удовольствием. На белой, подрагивающей коже тут же проступил четкий розовый отпечаток ладони. — Вся течешь. Гляди-ка, мокро все, как в болоте. Наследила, дура.
— Это ты... это ты виноват... — прорыдала она в подушку, ее голос был приглушенным тканью, но слова были ясными. Она даже слегка приподняла таз, подставляясь ему еще больше. — Добился меня... весь вечер глаз не сводил... вся изнутри разомлела... теперь доволен?
Дед в ответ засмеялся — коротко, грубо, животно.
— Разомлела, говоришь? Щас я тебя окончательно разомну.
Он снова шлепнул ее, уже дважды подряд, и резко ускорил темп до предела. Его бедра задвигались с такой неистовой силой и частотой, что вся кровать затряслась и начала биться изголовьем о стену с ритмичным, нарастающим, гулким стуком. Пружины громко скрипели в такт. Стоны Натальи превратились в сплошной, высокий, прерывистый, почти истеричный вой, который она уже и не пыталась сдерживать. Ее тело затряслось в новой, еще более сильной судороге, она забила пятками по простыне.
— Ой! Ой-ой-ой-ой! — закричала она, оторвав лицо от подушки, впиваясь пальцами в покрывало. Слюна тонкой ниткой стекала с ее угла рта. — Петр! Петр! Я снова... ой,
Незабываемый секс. (Рассказ по просьбе Шехерезады)